Зачем читать чужие письма?

Слёзы, слёзы, слёзы… Плачу я, плачет Оля. Отчего мы плачем? От горя? От жалости? От облегчения, что всё это наконец закончилось? Жестоко, да? Папа умер, а мы и рады? Нет, не рады. Мы не желали его смерти. Мы хотели, чтобы он жил. Но не так, как в последние годы, а особенно месяцы.

Оля – это моя мачеха. Отец женился на ней восемь лет назад, когда мне было около девяти, а Серёже, брату, семнадцать. Она не была злой и не превратила меня в Золушку. Она была красивой, доброй, умной. Училась в политехническом институте. Она отогрела меня, маленькую девочку, замкнувшуюся после смерти матери. Она проводила со мной все дни, когда Серёжка уехал учиться, а папа пропадал на работе. Папа выбрал её для меня, а не для себя. Именно «выбрал», потому что не любил её ни минуты, не позволял ей рожать ещё детей. Не знаю, почему она терпела это столько лет? Сначала он был с ней холоден, но хотя бы вежлив. А вот когда заболел…

Страшно вспоминать, что нам с Олей пришлось вытерпеть за те пять месяцев, что он прожил после первого инфаркта: капризы, отказ от еды и лекарств, оскорбления врачей и сиделок. А уж как нам доставалось! Через три месяца после инфаркта последовал инсульт. Папа не мог уже ходить, есть, обслуживать себя. Зато мог говорить. Лучше бы молчал…

Оля не пожаловалась ни разу. Не показала ни раздражения, ни досады, ни усталости. Я не понимала её, но восхищалась её терпением. Она успевала и ухаживать за лежачим мужем, и вести дела в его пекарне, хотя раньше не бывала в ней. Я училась в школе и изо всех сил старалась помочь. Не ему – ей. Отца мне было жалко. Но примерно к тринадцати годам я стала догадываться, что в Олиных тайных слезах виноват он, а не лук и не пыль. С тех пор я стала бояться, что она уйдёт, и старалась предотвратить это всеми доступными мне способами.

Серёжа писал мне часто, два-три раза в месяц мы общались по скайпу. Спрашивал об отце, об Оле, интересовался всеми моими девчачьими переживаниями, от тройки по химии до прыща на носу. Но никогда не приезжал. Знаю, что учился в МГУ на ПММ, знаю, что служил, воевал в какой-то горячей точке. В какой – не признался. С папой и Олей не общался – они узнавали о его жизни от меня.

Папа не пережил второго инфаркта. И вот сегодня день похорон. Мы скорбим совершенно искренне по человеку, который так глубоко оплакивал свою ушедшую любовь, что не замечал, как делал несчастными своих детей и женщину, которая ему доверила свою жизнь, свою молодость, выйдя замуж за вдовца с двумя детьми на восемнадцать лет её старше. Оля оплакивает свои несбывшиеся надежды, своё отвергнутое чувство, материнство, в котором ей было отказано. Ей двадцать девять. Шансов на счастье – минус десять лет.

Я плачу по папочке, который у меня был до семи лет и умер вместе с мамой. В один день мы с братом лишились и матери, и отца, хотя он был живым.

У Серёжи глаза красные, но сухие, только желваки на скулах ходят и дёргается кадык. Да ещё руки в кулаки сжаты добела. Он приехал впервые за восемь лет. Когда он обнял меня у отцовского гроба, я зарыдала. От счастья. Если можете, осудите меня за это.

Серёжа приехал не один, а с армейским товарищем. Имя у него звучное такое – Глеб. «Вот мы и увиделись, сестрёнка», – улыбнулся так ласково, так тепло. И голос такой… Не знаю, какой. Словами не опишешь. Почему-то по спине побежали мурашки и загорелись щёки. Мы больше не разговаривали: Серёжа весь день был со мной, Глеб – с Олей. Но несколько раз я ловила на себе его взгляд и тогда ощущала себя, как под душем: легко, тепло, приятно, и что-то ласкает обнажённую кожу… Господи, о чём это я?! Ведь мы сидим в поминальном зале. Два дня я ничего не ела и почти не спала, и теперь меня мутит от запахов, а желудок сжимается. Но я тупо смотрю на еду и не нахожу в себе сил взяться за ложку. Чувствую, как кто-то бережно обнимает меня за плечи, и перед моим лицом появляется рука с кружкой тёплого молока. «Попей, сестрёнка», – голос Глеба. Теперь у меня два брата. Я блаженно закрываю глаза.

В машине тепло и мягко, пахнет кожей и немного мужским одеколоном. Ан нет! Машина здесь ни при чём: это всё парень, у которого на груди я проспала всю дорогу до дома. Я сижу, ну или почти лежу, между Глебом и Олей на заднем сидении Серёжиного «Форда». Место рядом с водителем пустое. Мне горько от мысли, что два моих любимых человека столько лет не могут найти общий язык. Но я не могу сосредоточиться на этой мысли. Не сейчас, когда горячее дыхание согревает мне макушку, и это тепло сверху вниз разливается по всему телу.

Мы сидим в гостиной уже сорок минут. Я и Оля уже давно всё переговорили между собой. Глеб здесь впервые. Мы с братом чувствуем себя немного скованно друг с другом: всё-таки не виделись вживую восемь лет. А Серёжа с Олей за день не обмолвились ни словом. Я давно догадалась, что упорное нежелание брата приезжать в родительский дом напрямую связано с женитьбой папы на Оле, но это единственный вопрос, который Серёжа наотрез отказывается со мной обсуждать.