Забытая Чечня: страницы из военных блокнотов

Юрий Щекочихин решил опубликовать свои чеченские хроники. Репортажи с войны, с тайных переговоров, закрытых слушаний в Госдуме. Щекочихин замечает — журналист не может брать в руки оружия, потому как если он погибнет с автоматом в руках, его не посчитают репортером. Но при этом не может не вмешиваться в жизнь и войну. Он организует операции по освобождению пленных и помогает обустройству потрепанной в боях бригады. Он ведет переговоры с боевиками и ставит в Госдуме жесткие вопросы о мире и войне. Он — без оружия, но своим калибром, калибром личности, влияет на жизнь. Главное — в его частной политике присутствует ныне считающееся не прагматичным понятие стыда. За страну, войну, бессмысленные жертвы. Для него все это не геополитика, не державное сжимание пухлых кулаков, а судьбы людей. Он физически, до боли ощущает утрачиваемое время: скоро может не остаться тех, с кем хотя бы на одном языке можно договориться о мире.

Для него невозможна категория победы в этой войне: победа — окончание войны. Он ответил, кажется, и на основной вопрос сегодняшней политики. Можно ли, занимаясь ею, оставаться приличным человеком.

Он был и остается носителем особой, штучной репутации. Значит — свободен.

Я ехал туда по еще почти ничего не знающей вечерней Москве…

«На Пролетарском проспекте, где мне надо было повернуть на улицу Мельникова…» — так я начал свою блокнотную запись ранним утром, только что вернувшись ОТТУДА.

Да, небо над Москвой уже начало светлеть. Наступал день, которого у нас еще не было. 2002 год, октябрь.

Я почти механически записывал, что узнал и что увидел, и вдруг понял, что эти мои записи, которые веду с января 1995 года, еще долго, долго, долго вести не закончу.

А раньше казалось так: о, конец 96-го года! Можно уже писать книгу о том, как ЭТО было. А ЭТО все не кончалось. Ни в 96-м, ни в 99-м, ни в 2002-м, ни сейчас.

И тогда я решил: пора уже рассказать.

Я выбрал восемь событий, по одному (реже по два) в год, которые мне особенно запомнились. Естественно, рассказы о них — совершенно субъективные. Кто-то непременно начнет со мной спорить, кто-то обвинять во всех страшных грехах, кто-то полностью будет против меня.

Пожалуйста. Повторяю, я выбрал те события, которые посчитал для себя переломными во всем этом нескончаемом кошмарище.

И еще одно.

У каждого, кто ТАМ был, — свои собственные воспоминания. Не скажу, что эти воспоминания доставляют тебе страшное удовольствие. Ведь не хочется вспоминать расставания с любимыми женщинами, ссоры с друзьями, да и собственные ошибки, приводившие к непоправимым последствиям. И о том, что не удалось написать. Обидно, потому и не хочется.

Хочется вспомнить дворы твоего детства, которые уменьшались, уменьшались, уменьшались, потому что сам ты вырастал.

Какое-нибудь море. Скорее всего — Черное. Коктебель. Семнадцать лет. Тогда я впервые в жизни увидел море.

И вдруг — война. Чечня.

В страшном сне я не мог бы представить, что сижу в бэтээре, идет пальба, трупы на обочине… О Господи!

Я понимаю, что я не главный свидетель.

Но я ТАМ был. Я видел.

В журналистском ремесле есть одна странность.

По крайней мере, как я сам ее вычислил на собственном опыте: о событиях, которым ты стал свидетелем, надо писать мгновенно.

Ночью, если вернулся из командировки вечером. Днем, если вернулся утром, вечером, если вернулся днем.

Ни одно событие, о котором пытаешься рассказать, если ты его считаешь достойным общественной боли, не может отлеживаться в сознании. Тогда оно теряет интонацию события.

Потому-то статьи из Чечни, которые я публиковал сначала в «Литературной газете», а потом, после ухода оттуда, в «Новой газете», были написаны с колес, в текущий номер.

Я не хочу сейчас ничего менять в тексте, хотя, конечно, от командировки к командировке изменялись мои представления об этой чудовищной трагедии России и Чечни. Подправлять их сейчас было бы нечестно. Я только позволю себе рассказать о том, что сопутствовало этим поездкам, и о том, что я тогда не мог написать.

Каждый раз, возвращаясь ОТТУДА, пытаешься понять: тебя что-нибудь поразило на этот раз? У тебя перехватило дыхание от нового увиденного и нового узнанного? Почувствовал ли ты себя вновь стоящим над пропастью, края которой ты не разглядишь, как ни старайся?