За нами Москва!

НА СВОЕЙ ЗЕМЛЕ

— Ну, каша, — прохрипел Безуглый, остановившись, чтобы заменить диск в пулемете. — Слышь, комбат, похоже, дивизии — каюк.

Старший лейтенант прислонился к березе, пытаясь восстановить дыхание, перед глазами все плавало, ноги подгибались. Они бежали через перепаханный снарядами лес, в котором еще утром располагались позиции 328–й стрелковой, и всюду видели только смерть, разрушение и хаос. Горящие автомобили, перевернутые повозки, убитые лошади и убитые люди. Бой гремел уже не только за спиной — стрельба и рев моторов доносились откуда–то слева. Петров чувствовал, что задыхается, люто болела обожженная спина, он не помнил, как Осокин забрал у него пулемет, ставший вдруг невыносимо тяжелым. Несколько раз по ним стреляли из–за деревьев, и радист на бегу огрызался длинными очередями из своего ДТ.

— Нам… Главное… До СПАМа… Добраться… — Легких хватило только на пять слов, комбат чувствовал, что еще немного — и он потеряет сознание.

— Евграфыч обещал Т–26. — Безуглый передернул затвор. — Дернем напоследок, а, командир?

Глаза сержанта пугали больной смесью ярости и подступающей паники, он держал свой страх за горло, словно ядовитую змею, не давая вырваться и поглотить ту отчаянную, бесшабашную смелость, которой так гордился веселый москвич.

— Дернем… Саша… Конечно, дернем. — Петров с трудом отлепился от дерева: — Давайте, братцы, немного осталось…

Осокин шагнул, собираясь поддержать командира, но старший лейтенант отстранил его слабым движением руки:

— Я сам, Вася… Твое дело… пулемет.

Комбат не знал, хватит ли сил, чтобы идти вперед, но ноги сами сделали шаг, затем еще один, и еще… Осокин трусил рядом, то и дело оглядываясь назад. На правом плече он нес пулемет, при росте водителя казавшийся огромным, а на левое готовился поймать Петрова, если тот вдруг начнет падать. Старший лейтенант мог свалиться в любой момент, и за ним нужен был глаз да глаз. Мехвод вдруг почувствовал странную успокоенность, в первый раз за сегодняшний день: он должен вытащить командира — и точка. Осокин целиком сосредоточился на этой задаче, в остальном полностью положившись на радиста.

Петров не помнил, как они выбежали на поляну, где располагался СПАМ и одновременно — ремонтная мастерская. Просто в какой–то момент перед глазами вместо мечущейся листвы оказался клепаный борт танка, и Безуглый хрипло выдохнул:

— Хозяйство Евграфыча. Добрались.

Старший лейтенант почувствовал, как подгибаются ноги, и вдруг оказался висящим на плече у водителя. Осокин осторожно опустил комбата на землю, прислонив спиной к каким–то ящикам, и взял пулемет наперевес.

— Слышь, Сашка, а где все? — нервно спросил он, передергивая затвор пулемета.

— А я почем знаю, — огрызнулся радист и крикнул: — Эй, братва, есть кто живой?

Он осторожно выглянул из–за гусеницы, несколько секунд просто молча смотрел на что–то, затем вдруг яростно выматерился и бросился вперед.

— Что такое? — Водитель вскинул оружие и выскочил из–за танка вслед за Безуглым.

Посредине поляны были разбросаны обломки ремонтной летучки. Снаряд, похоже, угодил прямо в фургон, от машины осталась только изуродованная рама, по оси вбитая в землю, куски кузова, кабины и людей Рогова раскидало на десятки метров.

— Есть кто живой?! — срывающимся голосом заорал радист. — Братцы, живой кто остался?

Осокин вдруг почувствовал, что ему трудно дышать, перед глазами встала какая–то пелена, отку–да–то донеслось хриплое то ли карканье, то ли кашель.

— Не реви! — бешено рявкнул москвич. — Не реви, я сказал! Проверь ходовую, доделали они ее или нет, потом лезь в танк! Да перестань ты ныть! Осокин вытер глаза, положил пулемет на землю и, пошатываясь, побрел к танку. Безуглый лихорадочно озирался. Не может же быть так, что всех убило одним снарядом. Двумя, поправился он, заметив еще одну воронку. Тремя. У Евграфы–ча было девять бойцов, хоть раненый, хоть контуженый, но кто–то должен остаться! Где–то недалеко, метрах в трехстах, гулко зарокотал немецкий пулемет, их время кончалось, следовало уходить немедленно. Если танк неисправен, один пулемет придется оставить. — Голова работала быстро. — Комбат вот–вот свалится, придется его тащить». На мгновение крысой проскочила мысль, что без комбата они уйдут дальше, и радист с силой ударил себя по скуле. Боль отрезвила, он бешеным усилием взял себя в руки. Из–под срубленных деревьев торчала подошва, и Безуглый, подбежав к завалу, нагнулся… В руках остался пустой сапог — взрывная волна просто вышибла из него хозяина. Москвич откинул ветви, крякнув, приподнял дерево — под вывернутыми корнями лежал перемазанный землей и кровью человек в изодранной гимнастерке, левая нога в размотавшейся портянке была разута. Левая сторона лица красноармейца заплыла сплошным синяком, глаз превратился в щелочку, из уха текла кровь. Радист приложил руку к груди бойца и с облегчением вздохнул: сердце билось, грудь неровно поднималась в такт прерывистому дыханию. Раненый застонал и попытался поднять голову.

— Осторожно, браток, — пробормотал Безуглый, ощупывая человека.