За чужим делом

Рослая, краснощёкая горничная Катя отворила дверь и громко спросила Веру Васильевну, разбиравшую на столе в детской розовые ленты:

— Вы, барышня, меня искали?

Вера Васильевна, лет около тридцати, с бледным, усталым лицом, в стареньком, но опрятном тёмном платье, с модной, не идущей к ней причёской бесцветных волос, служившая у Корецких «по хозяйству» и «при детях» испуганно обернулась и, замахав рукой, прошептала:

— Тише, тише, Катя! Что вы кричите? Разбудите девочек!.. Я хотела попросить вас утюг поставить… Плита, вероятно, ещё топится? Мне нужно платье разгладить.

— Хорошо, я сейчас, — сказала горничная и исчезла.

Затворив за нею плотнее дверь, чтобы долетавший из коридора шум, всегда сопряжённый с предпраздничными приготовлениями, не разбудил двух спавших девочек-подростков, которых уложили с восьми часов вечера выспаться до пасхальной заутрени, Вера Васильевна выдвинула из-под кровати корзину и придвинула её ближе к лампе с низко опущенным абажуром. Отперев корзину, она села около неё на стул и стала вынимать, складывая на пол бесчисленные узелочки и свёрточки всевозможного ненужного хлама.

«Фу, ты, сколько у меня этого тряпья накопилось! Надо будет как-нибудь повыбросить, а то только моль разводится»… — подумала Вера Васильевна.

Наложив около себя целую гору таких свёрточков, она достала, наконец, с самого дна корзины тщательно завёрнутое к простыню платье. Стряхнув листья табаку, которым было оно переложено, Вера Васильевна развернула его.

— Эх, Господи! — с сокрушением вздохнула она. — Опять не успела переделать себе платье, а ещё к Рождеству собиралась!.. Совсем оно неприличное: из моды вышло, рукава широкие, да и юбок таких теперь никто не носит… Не идти в церковь с девочками нельзя, да и дома-то в нём неловко будет… Что это я как себя запустила? Бывало, прежде, хоть кофточку новенькую сошьёшь к празднику как-нибудь ущипками да урывками, а теперь, вот — который уж праздник! — вспомнишь о себе только в ту минуту, когда нужно одеваться!.. Неужели я настолько состарилась, что ничто меня не радует?

Вера Васильевна подняла голову и посмотрела на себя в висевшее над комодом зеркало.

В нём, действительно, отразилось совершенно безжизненное, апатичное лицо с заметными признаками увядания.

— Боже мой, какая я стала! — прошептала она, разглядывая своё лицо. — И какая нелепая у меня причёска! Странно… Я замечала, что у всех, подобных мне, служащих в домах боннами, по хозяйству и т. д., всегда какие-то странные, не идущие к ним причёски… Я думаю это потому, что заниматься нам собой по утрам некогда, и вот машинально складываешь волосы по моде; завиваешь их, а потом за делами совершенно забываешь не только о причёске, но и о самой себе… Жить с утра до поздней ночи в самых мелких заботах о других — как тут не состариться?

Вера Васильевна встала, разложила на столе светло-голубое, шерстяное платье и начала тщательно его рассматривать.

«Разве сейчас его немного переделать? Рукава бы поуже? — пришло ей в голову, но тотчас же она оставила эту мысль. — Когда же теперь? Некогда, да, по правде сказать, и не стоит!»