Юровские тетради

Эти тетради — о комсомольской юности. Не новую форму избрал автор — вести рассказ от первого лица, главного героя книги Кузьмы Глазова. Кузьма прошел нелегкий путь борьбы за новую жизнь, и хотелось, чтобы именно он поведал читателю, в первую очередь молодому, с чего начиналась новая деревня, рассказал о первой ячейке, о первой селькоровской заметке, о первом колхозе, рождавшемся в тяжелых муках, в отчаянной борьбе с кулаками и их пособниками, по-местному — с железнокрышниками.

Нет, не для славы выбрал этот путь Кузьма — это была потребность взволнованной, окрыленной души. У него было одно желание: как эстафету передать новому поколению дело, начатое в далекой деревушке Юрово, каких много было разбросано в ту пору на Руси.

Трудновато было Кузьме Глазову, как и его сверстникам, но они не хныкали. С мечтой о будущем пахали добытую их отцами землю, порой сами впрягаясь в плуг, познавали «рукомесло», учились азам коммунизма.

И у Кузьмы, и у его друзей были, конечно, ошибки. Кое-что может вызвать у сегодняшнего молодого человека и улыбку. «Не так, а вот бы как надо было это делать», — может сказать он с высоты теперешнего времени. Суди, суди, читатель, но и знай: первопроходцам приходилось идти непроторенной дорогой. Тропка и та не всегда маячила перед глазами, бывало, появится и скроется, ищи ее тогда…

— Кажись, земляк?

— Приглядись…

— Ты, Петрович? Ну, встреча! Постой, дай и впрямь наглядеться. Тебя ведь считали… Одним словом, воскрес.

— Воскрес. Даже самому не верится. Но раз выкарабкался — надо жить…

— Рад, рад. Ну, здравствуй!

— Здорово, Михайлыч!

Встретились они на развилке дороги, у выхода из леса. Одним концом дорога упиралась в починок Шумово, прикорнувший у овражка с дымившимся ольшаником, куда и направлялся Максим Михайлович Топников, другим сворачивала в маячившую на угоре деревню Юрово, куда шагал Иван Петрович Глазов. Топников — невысокий, сутуловатый, цыганисто-черный на лбу — вмятина. Глазов ростом чуть побольше Топникова, такой тонкий, высохший, что казалось, дунь посильнее ветер, и он переломится как былинка в поле. На щетинистом лице его выделялись только резко очерченные серые губы да рыжие с завитками усы. Подслеповатые глаза были напряженно сощурены.

— Многовато, видать, испили твоей крови, Петрович.

— Да и тебе, гляжу, досталось. Где так испятнали?

— Последний раз — в наших лесах.

— Что, и здесь пошаливали?

— Краешком задели.

— Вот те и тихий угол. Домой?

— Мать навещу и в волость. Дел полно, Петрович. А ты, может, зайдешь? Хоть на минутку? Потолкуем.

— Это — после, Михайлыч, а сейчас никак. Вон, гляди, мое Юрово. Кузенка, воротца… Господи, дошел, увидел-таки… — Он поправил за спиной вещевой мешок и поклонился Топникову: — Прощевай пока.

Вечерело. С полей тянуло прохладой. Май в этом году был с сиверком, в середине месяца даже выпал снег. Задерживался рост трав, озими. В другие весны, как это хорошо помнил Иван Глазов, в придорожном черемушнике бывало белым-бело, воздух переполнялся хмельным духом цветения, а сейчас деревья еще и лист не распустили. И все же, проходя мимо черемух, он сорвал веточку, глубоко вдохнул и… защемило сердце: от ветки пахнуло родным, знакомым.