Явление Зверя

Много веков назад, а если быть точнее, то июля месяца четвертого числа 1054 года от Р. Х., засияла на небе звезда с блеском доселе невиданным и светила она настолько ярко, что была заметна и днем при солнце, а ночью затмевала другие звезды. С удивлением взирали растерянные люди на это тревожное явление, суеверно полагая в нем особое знамение, предвестие грядущих бед. Но со временем стала та звезда меркнуть и вскоре совсем погасла, а никаких особых, окромя обычного недорода, моровой язвы, да погромов, бедствий так и не случилось. Понемногу стали люди, своими делами захлопотанные, забывать это бесполезное чудо. И совсем забыли, сохранились только записи в подробных хрониках хитромудрых китайских монахов. Да только никто их не читывал. Ведь живали китаезы в своей Поднебесной, от всего прочего мира отгородившись и Стеной Великой и жаждой Гобийской пустыни и острыми пиками Тибетской заоблачной вечноснежности и всепобеждающим учением Конфуция, кое если верно, то за пределами Стены имеет быть одна лишь ненадобность мусорная.

И только в 1844 году Уильям Паркинсон, третий граф Росс, обнаружил в ночном небе небольшую газовую туманность, формой напоминающую краба. Так туманность и назвали — Крабовидная. А почти век спустя — в 1928 году Эдвин Хаббол, в астрономической науке много сведущий, утрудив себя чтением писаний китайских, заприметил, что туманность эта, как раз на том самом месте в созвездии Тельца и туманит, где светила волшебная звезда. Нашлось, не без эйнштеиновской зауми, и объяснение дескать в те далекие времена произошел взрыв сверхновой — его то и видели изумленные люди, а облако — это остатки звездного вещества, разбросанные в результате давней космической катастрофы.

Да только все это одно баловство да лукавство. На самом-то деле вовсе не так дело было.

Не так. Ох, совсем не так.

Мырлок, по прозвищу Крысий Хвост в придорожном кабаке чувствовал себя много уютнее, нежели в ночном лесу. Ну, куда ни шло, на бивуаке возле костра посидеть, в кругу обозных палаток в компании маркитанток, кашеваров и каптенармусов. Когда далекие голоса перекликивающихся караульных создают ощущение покойной безопасности. Когда после сытного ужина можно пропустить чарку-другую, поговорить, перекинуться в кости, а потом залезть в телегу на сено и тепло укрывшись сладко до утра спать. Был он псом войны, наемным ратником. Но война — войною, а по лесу шастать, как волчине серому, нет не по душе, не с руки это ему.

Да, хоть был бы лес, как лес. А то этот чертов Блудный Бор. Место гиблое, поганое. Честному люду здесь днем с огнем делать нечего, а уж ночью и подавно. Дурная молва ходила про это место и ходила недаром.

Густ и темен был дикий бор. Из-под разлапистых столетних елей нехорошо тянуло гнилостной сыростью. То тут то там торчали кроваво-красные, обсыпанные мертвецки бледными, как обрывки савана лоскутами, шапки дурных грибов. Зеленым туманом стлались хвощи, густо раскинулись резные ветви — листья папоротников. Глуп будет тот, кто попрется в эту чащобу искать папоротников цвет. Сгинет, как пить дать, и следов не сыскать.