Явился паук

Вдалеке, на мрачном фоне густых еловых лесов Нью-Джерси, сияли окна роскошного загородного дома Чарльза Линдберга,[1] издалека казавшегося сказочным замком. Под покровом туманной вечерней мглы к светящимся окнам пробирался подросток. Каждый шаг приближал его к моменту торжества — к первому убийству. Его не смущала непроглядная темень и хвойное месиво под ногами. Он предусмотрел все — вплоть до этой слякоти. На худощавых ногах болтались грубые мужские башмаки сорок пятого размера, набитые тряпками и обрывками газет.

Он намеревался оставить следы, много следов. Но это должны быть отпечатки грубых мужских башмаков, а не подростковых ботинок. Следы будут тянуться от шоссе Стаутсберг — Уэртсвилл к загородному дому и обратно.

Под раскидистыми соснами ярдах в тридцати от дома его вдруг затрясло. Такой огромный особняк, что и вообразить невозможно: только на втором этаже у них семь комнат и четыре ванные. Так вот как живет Счастливчик Линди и его дражайшая Энн Морроу.

«Неслабо», — подумалось подростку, покуда он бесшумно крался вдоль стены к ярко освещенной столовой. Он был очарован тем, что люди называют славой. Он постоянно думал о ней, грезил ею. Что такое слава на самом деле? Какова на вкус? Чем пахнет? Что из себя представляет при близком рассмотрении?

Вон там, за стеклом, сидит самый знаменитый и обаятельный человек в мире — Чарльз Линдберг. Высокий, элегантный, изящно сложенный, белокожий и неправдоподобно белокурый. Счастливчик Линди — всегда и во всем самый первый… Как и его жена Энн Морроу. Как она прекрасна… Короткие черные кудри оттеняют кожу ослепительной белизны. Колеблющееся пламя свечей отражается в полированной поверхности стола. Оба очень прямо сидят на стульях с высокой спинкой, словно высшие существа из другого мира. Они едят чинно и красиво, соблюдая все правила этикета.

Подросток невольно приподнялся на цыпочки, в страстном желании разглядеть, что же у них на ужин. Кажется, телячьи отбивные, красиво разложенные на безупречном китайском фарфоре.

— Я прославлюсь больше, чем вы, твари несчастные, — вдруг прошептал подросток. Эту клятву он давно уже дал самому себе.

Итак, план тысячу раз продуман во всех деталях. Пора приступать к делу. Подросток не без труда поднял деревянную лестницу, брошенную рабочими возле гаража, установил ее у стены и с обезьяньей ловкостью полез к окошку над библиотекой, где находилась детская. Сердце бешено колотилось, отдаваясь в ушах. Через приоткрытую дверь в комнатку проникал свет из коридора, освещая кроватку со спящим наследником. Чарльз Линдберг-младший, самый знаменитый малыш в мире. У кроватки стояла ширма, расписанная изображениями зверей, защищавшая кроху от сквозняков.

Глядя на беззащитного дитятю, подросток почувствовал себя коварным и всесильным.

— Мистер Лис пришел за цыпленочком, — прошептал он сквозь зубы, ставя ногу на последнюю перекладину, затем бесшумно отворил окно и шагнул в комнату. У кроватки он на секунду застыл, изучая ребенка. Белокожий, золотые кудряшки — вылитый папаша, только толстячок. Надо же, Чарльз-младший уже посолиднел, хотя ему только полтора годика.

Подросток не мог больше сдерживать нервное напряжение — из глаз хлынули слезы. Его затрясло от гнева и смятения, но одновременно изнутри нарастало чувство великой радости и торжества.

— Настал мой час, папенькин сынок, — пробормотал он, вытаскивая из кармана резиновый шарик на эластичной ленте. Он накинул эту петлю на шею младенца в тот самый момент, когда тот открыл яркие со сна голубые глазенки. Когда малыш скривился, чтобы заорать, подросток пихнул шарик в маленький слюнявый ротик, затем схватил ребенка на руки и проворно спустился по лестнице. Все шло по плану.

С брыкающимся свертком в руках он пересек поле, увязая в грязи, и быстро скрылся в темноте.

Менее чем в двух милях от особняка Линдбергов он зарыл малыша в землю — похоронил его живым. И это было лишь начало. В конце концов, он сам еще не был взрослым.

Он, а не Бруно Ричард Хауптманн, похитил ребенка Линдбергов. Он сделал это собственноручно.

Неслабо.

Ранним утром двадцать первого декабря 1992 года я в полном удовольствии расположился на солнечной веранде своего дома в Вашингтоне, Пятая улица, федеральный округ Колумбия. В крохотной узенькой комнатушке валялись в беспорядке зимние вещи, рабочая обувь, поломанные игрушки, а уборка как-то не вписывалась в мои планы. В конце концов, дом — мой, хочу — убираю, хочу — нет. Я наигрывал мелодии Гершвина на стареньком расстроенном (а когда-то великолепном) пианино. В пять утра на веранде холодрыга, как в морозилке, но ради «Американца в Париже» стоило помучиться.