Ядовитое жало

Над лесом в чистом небе летел одинокий голубь. Он летел высоко, по ровной линии, склонявшееся к закату солнце золотило его правое крыло, и казалось, что крылья у голубя разные: дымчато–сизое и золотисто–огненное.

Юра Коломиец, по партизанской кличке Художник, проводил птицу восхищенными глазами. Когда она скрылась за верхушками далеких деревьев, он толкнул локтем лежавшего рядом Селиверстова.

— Записать?

Селиверстова, видимо, сморила жара, и он начал дремать. Почувствовав, что его толкают, боец мгновенно очнулся, испуганно завертел головой.

— Где? Что?

— Воздух. Голубь пролетел, — серьезным тоном сообщил ему Коломиец. — В двадцать тридцать шесть…

Селиверстов понял, что его разыграли. Он вытер ладонью вспотевшее лицо, недовольно взглянул на товарища. Однако рассердиться на Юру Коломийца было делом трудным. Уже сам вид молодого бойца вызывал улыбку. Ради маскировки Юра натыкал в ветхое сукно своей кепки веток черники, в дуло автомата сунул две ромашки и нежно–синий лесной колокольчик. Чудак–человек, вечно цветочками любуется или палочкой на песке чертит–рисует, грубого слова от него не услышишь, глаза мечтательные, чуть что ― краснеет. Одно слово ― Художник.

— Записывай, если не лень, — позевывая, сказал Селиверстов и начал отчаянно скрести левый бок. — Кукушку, что утром куковала, муравьев, ежика… Валяй все подряд, на манер юных натуралистов.

Назначенные с утра в секрет два бойца партизанского отряда действительно были похожи на натуралистов, скрытно наблюдавших за жизнью обитателей леса. Они лежали на небольшом пригорке, у толстого ствола сосны. Место для секрета было выбрано удачно: тут росла голубика в вперемежку с черникой, и невысокие кусты, облепленные темными с сизоватым налетом ягодами, служили хорошим, незаметным для глаза укрытием. Сосновый лес вокруг был редким, сквозным, стоило слегка приподнять голову ― и была видна лесная дорога, устланная изъезженными узловатыми корневищами.

Партизаны несли службу бдительно, однако за весь день так и не смогли обнаружить что‑либо такое, что следовало бы занести в дневник наблюдений. Время тянулось медленно, лесная душистая теплынь действовала одуряюще, расслабляла мышцы, и если бы не большие желтые муравьи, бойцам было бы трудно бороться с дремотой. Муравьи досаждали все время, они деловито, словно по деревянным колодам, сновали взад–вперед по лежащим на земле партизанам, ухитрялись заползать под одежду, забирались в самые укромные места. Вот тогда‑то начиналась пытка. Хоть смейся, хоть плачь.

Селиверстов и Коломиец изнывали от скуки. Единственным развлечением за весь день было для них появление у сосны ежа, тащившего мертвую змею. Произошло это часа полтора назад. Увидя перед собой лица людей ― два странных, круглых, белых существа неведомой ему породы, зверек сердито, устрашающе зафыркал, затем замер на мгновение, оценивая обстановку, и, видимо, решив, что связываться с незнакомцами не следует, юркнул в кусты, не выпуская из зубов своей добычи.

Юра Коломиец шутки ради запечатлел это событие. Он нарисовал на первой странице блокнота ежика, изобразив змею в его зубах в виде свастики, а под рисунком вывел красивым четким почерком: «18. 35. Земля. В двух метрах от поста был замечен этот колючий зверь. Обнаружив нас, он бросился наутек и скрылся в неизвестном направлении».

— А ведь знал Ковалишин, где выбрать место для нас, — продолжая скрестись, сказал Селиверстов. — Эти черти спать не дадут. Нет! Вот, холера, куда лезет… Ну, что ты ему скажешь, подлецу!

— Ночью нам тоже спать не придется, — заметил Юра. Он вынул блокнот и начал рисовать на лбу ежика пятиконечную звезду.

— Новости… — удивился Селиверстов. —Это почему же?

— Военная тайна.

Селиверстов зевнул, сорвал несколько ягод голубики, бросил их в рот.

— Ты, Художник, вечно выдумываешь.

— Не выдумываю, а соображаю. Давай спорить. Ставлю часы против твоего компаса и ножичка. Идет?

— Проиграешь…

— Часы будут твои. Только и всего.

— Не спать можно по всякой причине, — лениво сказал Селиверстов. — Вот муравьи кожу погрызли — всю ночь чесаться буду. Ты тоже не заснешь.

— Весь отряд спать не будет… — упорствовал Юра. — Ну, спорим?

— Откуда тебе известно?

— Мое дело.

— Ну, а что должно случиться‑то? — насмешливо допытывался Селиверстов. — Поход? Отход? Нападение?

Коломиец уже рисовал в блокноте голубя с распростертыми крыльями. Он выдержал паузу, достаточную, чтобы разогреть любопытство товарища, и сказал вроде совсем равнодушно:

— Самолеты с Большой земли прилетят, подарки сбросят.

— Ночью? Этой ночью?

— Так точно!

Селиверстов сложил губы трубочкой, протяжно свистнул.

— Вот дает! Тебе что, сам Бородач сказал?

— Не обязательно. Голову на плечах надо иметь.

— Штукарь ты, Художник. —Селиверстов задвигал всем телом, стараясь улечься поудобнее. — Ладно… Может, я всхрапну все же на один глаз. Секундок так на девятьсот. Ты, гляди, не засни. Если что‑нибудь — разбудишь.