Яблочки от Толстого

Олег Павлов

Яблочки от Толстого

Вольный рассказ

Дождь бился о крышу кузова, хлестал по стеклам, как по глазам. Ехали мы без света и уже без разговорцев. В темноте стремительно убывающих суток и этого одичавшего проливного дождя трасса заплыла болотно и точно растворилась. Навстречу попадались разбитые и раскуроченные машины пустые, потухшие, без людей. Пару раз движение вдруг запруживалось и объезжали свежую аварию, где слепили огни, где бегали и кричали, кого-то спасали. Могло почудиться, что мы едем в Ясную Поляну за миг от гибели. Так блуждали мы в дороге долгие часы сквозь водянистые безбрежные поля, от которых делалось еще черней. А перед самой Тулой проехали по мосту над рекой - это была Ока, и с выси увиделся стоящий под небом вровень с мостом холм могучий берега с безмолвной церковью, похожей на крепостную башню. В черту города въехали мы уже в сонливой, голодноватой тиши. Дальше дороги Басинский не знал, и мы плутали, не ведая, куда надо сворачивать, отыскивая следы дома отдыха, который назывался, как и усадьба, "Ясная Поляна". Илья Толстой ему разъяснял по телефону, что сворачивать надо сразу после Тулы у каких-то столбов, точной копии знаменитых яснополянских, однако ж доехали до неизвестной деревни, а столбов - ни тех, ни других - видно не было.

Через двести метров, когда свернули мы наконец в первый попавшийся темный лес, машина уперлась в чугунные копья с наконечниками, на которых висела глухая цепь, - и похоже не было, чтоб здесь кого-то ждали. Столбы осветились от фар, и в упор были видны сидящие на них рядком буквы, похожие на прячущихся от дождя птиц. Буквы эти большие не складывались никак в название дома отдыха, а казались именно живыми, одинокими существами, так что их становилось жалко. Басинский оставил нас с Варламовым у ворот сторожить машину, а сам с прозаиком Сашей Яковлевым исчез искать людей. Воротились они здоровые и бодрые, похожие на физкультурников. Узнали, что никого в доме отдыха сейчас нет и нас-то лично никто не встречает, но литераторы здесь есть, водятся и давно, с вечера еще, уехали праздновать на картонажную фабрику, откуда до сих пор не возвращались. Слышать про праздничный банкет на картонажной фабрике, то есть на фабрике, натурально выпускающей картон и изделия из картона, было дико и весело. А мне ведь пригрезилось на миг, что никого они не отыщут, никакого этого писательского форума, и мы поедем домой, в Москву.

Дом отдыха был ухоженней, чем обычная провинциальная гостиница, но и тоскливей, безлюдней. Мы прозевали, как появились братья в зашумленном нами холле, и какое-то время их никто не видел. У братьев, Ильи Ильича и Владимира Ильича, был самый усталый вид. Они были трезвые. Похожи со стороны на англоманов - в глазах светится любовь непорочная к прогрессу, ко всему правильному и разумному. А пьяненькие литераторы московские походили в сумерках на иностранную делегацию, однако через минуту-другую я осознал, что они говорят все же по-русски, а других два молодых человека - дама и пожилой мужчина, одетые чуть вальяжней и будто б неживые, - были настоящими иностранцами. О братьях Толстых знал я понаслышке, что есть такие интересные живые люди, ставшие хозяевами в музейной усадьбе своего великого прадеда. Владимира Толстого увидел однажды по телевизору; молодой человек стоит в разгар лета на пыльной пустынной деревенской улице, будто только приземлился, парясь в легкомысленном костюмчике, и одиноко глядит куда-то не в камеру, рассказывает, улыбаясь, как ему тут живется, в этой деревне, в Ясной Поляне. А в деревне, видно, самая жара - и ни души ему навстречу.