Я убиваю джиннов

Теперь Артавазд стар. Глаза его видят плохо, руки трясутся, а спина горбится под невидимым гнетом. Всего-то имущества у Артавазда, что маленькая комнатка на втором этаже, кровать, большой сундук, полный историй и горя, и медный сосуд для вина, запаянный сургучом. И еще фотокарточка. На ней сын, сноха и внук на фоне нью-йоркской статуи-факелоносицы. Давно снято, очень давно. До того, как семья сына вернулась в Ереван.

Когда-то Артавазд говорил по-немецки и по-французски. Сейчас же с трудом помнит родной язык. Только одна фраза удается ему на любом из языков. К ней он привык, она - часть его существа. «Я убиваю джиннов».

Чем ты занимаешься, Артавазд Карапетян?

В двадцать втором ему не было и девятнадцати. В груди его горел огонь мести, и крылатая Немезида стояла за его левым плечом, сжимая в руке хлыст из живых змей. Артавазд не был одинок, но всегда чувствовал, что его миссия отдаляет братьев, пятнает его в их глазах. Братья собирались в кабаке у Румпельштильцхена. Поднимались на второй этаж, запирались в приватной комнате и работали над планом. Кто-то заказывал пива и шнапса, чтобы стать черствее и злее, но Артавазд не прикасался к спиртному. Пил воду и больше ничего.

Засиживались допоздна. Закрывая кабак, Румпельштильцхен стучался в дверь.

- Долго вы там еще еще?

Как и все карлики, он очень любил порядок и заводился с полоборота. Горячая кровь и врожденное вероломство, доставшиеся Румпельштильцхену от древних подземных кузнецов, делали его крайне опасным союзником. К счастью, турок он ненавидел так же сильно, как братья.

Названного лидера у братьев не было, но стрелка Погоса признавали за старшего все, кроме Артавазда. Погос воевал в армии мертвого царя и убил столько врагов, что не мог сосчитать. В Берлин он приехал последним из братьев. Жал всем руки, обнимал, хлопал по спинам, говорил на немецком с русским акцентом.

- Погос Нерсесян.

- Каро Мкртчян.

- Чем занимаешься, Каро?

- Слежу за целями.

- Помогай бог. Погос Нерсесян.

- Давид Месропян.

- Чем занимаешься, Давид?

- Стреляю.

- Метко стреляешь?

- Метко.

- Многих убил?

- Да я только тренируюсь, но ублюдкам не уйти от меня.

- Дай-то бог. Погос Нерсесян.

- Артавазд Карапетян.

- Чем занимаешься, Артавазд?

- Я убиваю джиннов.

Вот тогда-то Погос и изменился в лице. Об убийцах джиннов он, конечно, слышал, но одно дело слышать, а совсем другое - прикасаться к одному из них. Гибель джинна накладывает на убийцу проклятие, а проклятия, как известно, липучи и могут переходить от одного смертного к другому.

- И что, многих убил? - спросил Погос.

- Шестерых гулей.

Артавазд отвечал запросто. Для него черные джинны оставались пятнами в сознании. Уничтожая гуля, не чувствуешь ничего, кроме облегчения, ибо само их присутствие давит на нервы, лишает душевного покоя.

- Кого ищешь тут?

- Его, - Артавазд протянул Погосу карточку.

- Господи, - по-русски прошептал Погос.

Мальчишкой Артавазд не боялся ничего, даже войны. Даже когда пришло известие о том, что турецкие войска подходят к городу, он не понимал, чем это может обернуться. И только когда турецкая речь затопила армянские кварталы, а воздух наполнился запахом пороха, пришло осознание. Выстрелы - обманчиво безопасные хлопки - доносились оттуда, где мужчины пытались сопротивляться, детям же и женщинам велели отходить на знакомые улицы, прятаться, а еще лучше - бежать прочь из города. Но бежать было некуда, и винтовки уступали место ятаганам и штыкам: не тратить же драгоценные боеприпасы! И турецкая речь разливалась по улицам, топя в слезах, мольбах и крови неумелый отпор матерей и жен. А над резней возвышался он - военачальник, не совершающий ошибок, тот, кто давал советы еще Мехмету Фатиху и Баязиду Молниеносному. Хафез-паша. Ифрит.

Как ты выжил, Артавазд Карапетян?

А я и не выживал. Я умер там, в Баку.

- Ты не убьешь его, - сказал Погос.

- Нет, не убью. Смерть - слишком мягкая кара.