Я считаю по 7

Той осенью меня отвели к консультанту по вопросам обучения. Мне дали разные тесты, а потом родителям пришло письмо.

Я его прочла.

В нем было сказано, что я «высокоодаренный ребенок».

А остальные люди тогда какие – «низкоодаренные»?

Или «среднеодаренные»?

Или просто «одаренные»? Что, если любые ярлыки – зло? Ярлыкам место на бутылках с чистящим средством.

Просто мне кажется, что нельзя думать, будто все люди устроены одинаково.

В каждом человеке намешано столько всего разного, что двух одинаковых людей быть не может.

Все мы – мешанина генов. Все далеки от идеала.

Если верить миссис Грейс В. Мирман – консультанту, к которому меня водили, – родителям «высокоодаренных» детей труднее всего сделать так, чтобы их ребенок был все время чем-то занят и заинтересован.

По-моему, она не права.

Мне интересно почти все.

Text copyright © Holly Goldberg Sloan, 2013

Illustration copyright © 2016 by Gary A. Rosen

This edition published by arrangement with Writers House LLS and Synopsis Literary Agency.

Мы сидим у витрины «Фостерс Фриз» за складным металлическим столиком цвета морской волны.

Вчетвером.

Мы едим мягкое мороженое. Мороженщик окунул его в чан с жидким шоколадом (чтобы получилась хрустящая оболочка).

Никому не скажу, что в шоколад добавляют воск, чтобы схватилось. А точнее, съедобный пищевой парафин.

Шоколад остывает, и ванильное облако оказывается заключено в сладкую корочку.

А мы должны его освободить.

Обычно я не ем мороженое в рожках. А если ем, то очень-очень аккуратно, чтоб не напачкать.

Но сегодня…

Я нахожусь в общественном месте.

Я даже ни за кем не слежу.

С рожка у меня течет и капает.

Вряд ли сейчас кому-нибудь было бы интересно за мной наблюдать.

Почему?

Ну, во-первых, я говорю по-вьетнамски, хоть это и не мой «родной язык».

Очень люблю это выражение: по-моему, люди не понимают, сколько этой мышце, языку, приходится трудиться.

Спасибо тебе, язык.

Так вот, я сижу на полуденном солнце и вставляю словечко по-вьетнамски всякий раз, как представится возможность. Возможность представляется часто.

Вообще мы разговариваем с моей новой подругой по имени Маи, но ее всегда-такой-уверенный и суровый-потому-что-большой брат Куанг Ха тоже роняет несколько слов на своем теперь уже не очень секретном языке.

Делл Дьюк (это он нас сюда привез на машине) молчит.

Он не знает вьетнамского.

Мне не нравится, когда кого-то исключают из беседы (меня саму исключают очень часто, и я знаю, каково это), но за мистера Дьюка я спокойна, пусть наблюдает. Он школьный психолог, а психологу надо много слушать.

Ну, то есть хорошему психологу.

Маи говорит и ест больше всех (когда я наедаюсь, то отдаю ей свой рожок), и я ясно понимаю: это солнце на лицах, это мороженое, которое надо держать аккуратно, чтоб не капнуло, этот день я запомню навсегда.

Мы пробыли здесь 17 минут, и вот снова садимся в машину Делла Дьюка.

Маи хочет поехать в Хэйген-Оукс, это такой парк. Там круглый год живут большие гуси. Маи хочет их мне показать.

Она старше меня на два года, и, как все взрослые думает, будто дети обожают глазеть на толстых уток и прочих птичек.

Не поймите меня неправильно. Водоплавающие птицы мне вполне симпатичны.

Но вот что касается парка Хэйген-Оукс, то самое интересное там – не птицы, а план городского совета, решившего выращивать в парке эндемичные растения.

Судя по взгляду Делла (я вижу его глаза в зеркале заднего вида), ему ни то ни другое особенно не нравится, но он все равно сворачивает в сторону парка.

Куанг Ха развалился на сиденье и, кажется, радуется, что ему не надо ждать автобуса.

В Хэйген-Оукс мы не выходим из машины: Делл говорит, что нам пора домой.

Когда мы поехали есть мороженое, я позвонила маме, чтобы сказать, что вернусь из школы позже обычного. Но мама не взяла трубку, поэтому я отправила ей сообщение.

Папе я тоже позвонила и тоже отправила сообщение.

Странно, что они мне до сих пор не перезвонили.

Даже если они не могут взять трубку, то потом всегда перезванивают.

Всегда.

Мы сворачиваем на нашу улицу, и на дорожке у нашего дома я вижу полицейскую машину.

Дом к югу от нашего забрали за неуплату, и соседи из него уехали. На пожухшем газоне торчит табличка: «Собственность банка».

Дом к северу снимают жильцы, но я видела их всего однажды, 7 месяцев и четыре дня назад, когда они переезжали.

Я смотрю на полицейскую машину во все глаза и гадаю, не забрался ли кто-нибудь в пустующий дом.

Мама ведь говорила, что нехорошо, когда дом по соседству пустует.

Правда, тогда непонятно, почему полиция ждет на нашей дорожке.

Мы подъезжаем ближе, и я вижу, что в машине сидят двое полицейских. Плечи опущены – видимо, ждут уже довольно долго.

Я цепенею.

Куанг Ха спрашивает с переднего сиденья:

– Чего это у тебя копы возле дома?