Welcome to Трансильвания

Давно это было.

Так давно, что живущим ныне незачем знать, когда и в каких краях.

Так ли все было на самом деле?

Тишина — в ответ.

Усмехается вечность и устало прикрывает глаза.

Надоедливы люди.

Разум их пытлив, но слаб и тщеславен. Силится познать недоступное и гордится, если вдруг удается приоткрыть завесу, полагая, что вот уж и тайна открылась, отступило неведение.

Но ошибается часто. И без конца множит ошибки.

Хмурится вечность.

Ничего не поделать, однако. Ибо предписано ей иногда раскрывать любопытным пыльные тайны.

Впрочем, в запасе у вечности много разных уловок. И хитростей. И ловушек.

Желаете тайну? Извольте!

Итак, двое однажды шли по раскаленной дороге.

Путь их лежал издалека. Беседа была неспешной.

Белое солнце проливало с небес потоки жары, и все живое вокруг на сотни верст давно погибло, испепеленное безжалостными лучами, или попряталось, затаилось, прикинулось мертвым, в надежде, что грозное светило не заметит и тогда, возможно, удастся дожить до лучших дней. Если, разумеется, они вообще когда-нибудь наступят. — Но Познавший Кровь? Его обрекаешь ты на вечные страдания. Куда, скажи на милость, подавалось твое великое милосердие? Выходит, и у него есть границы?

— Что ты знаешь о вечности? Для тебя она — только небытие. Для меня же — продолжение бытия. И стало быть, перемены возможны.

— Значит, все же — прощение? Ты простишь его?! Хотел бы я знать, кто потом поверит в неотвратимость твоей кары?

— Право карать и вправду принадлежит мне безраздельно. Но простить может каждый. А множество молитв, вознесенных…

— Множество? Я не ослышался?! Множество смертных простят Познавшего Кровь?! Разглядев в его деяниях — по твоему же велению! — отражение ада?! Невозможно! Даже тебе не под силу ниспослать такое

— Ты слушал меня, но не услышал, Противостоящий. Выбор. У них всегда есть выбор. В этом случае — согласен — он будет нелегким. Потребуются воля и мужество, чтобы…

Узкая каменистая тропа обернулась песчаной дорогой.

Загадочная, не похожая ни на одну другую, пустыня осталась позади.

Путники ступили на берег моря.

Странными казались его воды. Бледно-зеленые, вязкие даже на вид и совершенно неподвижные простирались они до горизонта.

Не водоем вовсе, а огромная чаша с густым горячим киселем.

Что за стряпуха варила тот кисель?

Для кого?

Про то умолчала вечность.

А чтобы не возникло у кого охоты задавать ненужные вопросы, вдобавок растворила в своих глухих лабиринтах продолжение странного разговора, что вели под раскаленным небом два одиноких путника.

Знойный воздух был зыбким — мир вокруг казался присным иллюзорным. И полно! Не мираж ли явился в горячем мареве? Возможно, черная каменная пустыня. Неподвижный сгусток моря. Раскаленное сверх всякой меры, смертоносное солнце. И двое которые ничего этого попросту не замечали.

Шел дождь.

И казалось, что это надолго.

Не хмуро, как в Англии, и особенно в Шотландии, когда зарядят по осени долгие унылые дожди.

То же, впрочем, в Нормандии.

Париж — другое дело.

Здесь просто грустно. Но грусть светла, легка, а порой приятна.

Человек — переменчивое существо, иногда ему хочется погрустить.

Пройтись по улицам, завешанным легкой пеленой дождя, взглянуть на воду, подернутую мелкой рябью.

А потом, отгородившись вдруг от всего влажного, прохладного, грустного стеклянной дверью маленького бистро, насладиться уютным теплом.

Чашкой горячего кофе, добрым глотком ароматного коньяка.

И под конец, чтобы окончательно доказать себе и всему миру, что настроение — штука хотя и капризная, но вполне управляемая, вдруг набрать полузабытый номер. Услышать волнующий — все еще! — слегка грассирующий голос.

И тихо сказать: «Bonsoir, chere. C'est moi…»[1]

Возможно, впрочем, что лорда Джулиана подобные фантазии не посещали.

Долгий перелет через Атлантику, усталость, дурное расположение духа — вполне достаточно для того, чтобы мысль о полутора часах пути до наследственного Chateau de Cheverny показалась невыносимой.

Как бы там ни было, сэр Энтони решил ехать в отель.

Place de la Concorde, похоже, не признавала дождливой грусти.

Мостовая была расцвечена вереницей умытых машин, а тротуары — парадом ярких зонтиков.

И только швейцар прославленного Hotel de Grillon торжественно вознес над головой лорда Джулиана огромный черный зонт.

Но это ничуть не омрачило общей картины.

Через полчаса, разомлевший от двух порций отменного «Balblair» Энтони блаженствовал в душистой пене. Теплая ванна расслабила его окончательно.

Мысли лениво плескались в сознании.

Слабо мурлыкали — приятные, сонные, умиротворенные.

«Во Франции надо пить коньяк», — в который уже раз подумал Тони и потянулся к телефону, чтобы заказать… еще одну порцию любимого виски.

Но телефон зазвонил сам.

— Простите за беспокойство, мсье Джулиан. С вами хотел переговорить мсье Текский. Я могу соединить?

— Я полагаю, вы хотели сказать — герцог Текский, дружище?

— Возможно, мсье. Вы будете говорить?

— Разумеется.

В трубке раздалась приятная мелодия.

— Чертов лягушатник!