Взятие Великошумска

С. Тупкин:«Нужен монумент. Как это никто не догадается? Не просто натуральный, вполне благополучный — хоть сейчас в бой — круглоголовый танк, какие приходилось видеть в роли монументов на улицах европейских столиц и некоторых наших городов, а именно двести третий — ноющее от нестерпимой боли, истекающее кровью развороченное танковое железо, выступающее из пламенеющего черногранитного остова. И чтобы были все четверо: и башнер Отрадин, вложивший последние нечеловеческие усилия в свои немеющие руки, выпрямившийся во весь огромный рост, чтобы вытащить убитого командира; и Собольков с безжизненной головой над люком; и ведущие под прикрытием уже мертвого танка свой последний автоматный огонь водитель Литовченко и стрелок-радист Дыбок. Эти литературные герои монументальны. Они должны ожить в скульптуре. Потому что они — образ советского народа. Они — очень яркая аллегория сражающейся и победившей Страны Советов. И чтобы стоял этот монумент не на дальних подступах к городу, а в центре, в саду, где играет детвора, где неторопливо струится неиссякаемый ручеек прохожих. Вот о чем я подумал, читая „Взятие Великошумска“. Где они, наши скульпторы? Как они не догадываются? И о чем таком важном они думают, что вышибло им память о насущном?»

К полночи зарево погасло, и оборвалось бессонное бормотанье битвы. Все замолкло, кроме шептанья падающею снега. Немощная зима снова пыталась запорошить бедную исковырянную землю. Близ рассвета лязг и грохот вступили в эту первозданную тишину. Два прожекторной силы луча пронизали пестрый мрак метели, где затерялась станция.

Она существовала лишь на картах да в благодарной памяти тех, кто проездом на теплые черноморские берега любовался из вагона на прославленные здешние сады. Из тьмы проступили столбы с пучками порванных проводов, обугленные стены привокзальных строений и, среди прочих останков растоптанной жизни, ряды платформ, ставших на разгрузку. Под брезентами угадывались большие угловатые тела. Вдруг неимоверная воля сдвинула с места это притаившееся железо. Разбуженный, задул ветерок, и когда начальник в высокой шапке вышел из «виллиса», сразу, точно мокрой тряпкой, мазнуло начальника по лицу.

Скорей по привычке, чем из потребности, он вытер усы и пощурился в небо — хватит ли до утра нелетной погоды. Надежнее мотопехотных и зенитных сторожей она охраняла его танки от чужих глаз и авиации. Правое, с генеральским погоном, плечо его полушубка было залеплено снегом, и часовые признавали хозяина лишь по дерзости, с какой сопроводительные машины проскочили запретную черту оцепления, да по усердию адъютанта, который, забегая сбоку, светил ему дорогу фонариком.

— Спрячьте ваше чудо науки и техники, капитан, — попросил генерал, потому что батарейка иссякла, а ноги все равно по щиколотку тонули в слякоти. — Лучше найдите нашего дежурного по штабу. Я недолго задержусь здесь.

Вместе с офицерами связи из подоспевшего броневичка он миновал груды металлической падали, не убранной после боя, паровозишко со вспоротой боковиной, обошел разбитые стояки переходного мостика, дважды пролез под платформами и двинулся прямиком на ближайшее световое пятно, рябое от падающего снега. Узловая станция допускала одновременную разгрузку нескольких эшелонов. В самом конце ее, разместясь по сторонам, два танка освещали длинные, из шпальных бревен, сходни, на которые робко, словно не веря в прочность саперной работы, ступали их железные товарищи. Тугой машинный ветер хлестал вдоль путей, уплотняя снегопад; огромные ромбические тени плыли по этому подрагивающему экрану.