Взрослые дети, или кирзачи для Золушки

Когда-то, совсем недавно…

Девочка сидела на кровати, чуть провалившись на старой растянутой панцирной сетке. Она теребила одеяльце, то сжимая, то разжимая пальчики в кулачок. Она нервничала. Она боялась. Она переживала. Такого позора она не испытывала еще никогда. Да что там позор? Вот такого прилюдного позора она не испытывала еще никогда. Самое страшное то, что позор этот на виду у всех. Она потупила взгляд, смотреть прямо и бесстыдно она не могла. Стыд давил на нее. Она готова была провалиться под свою кровать, там спрятаться.

Она не знала, куда ей смотреть, чтоб не видеть осуждающих взглядов друзей. Она теребила в руках одеяльце и рассматривала полы. Узор на нем, трещину и царапину от ножек кроватей, потертость и черную полосу от подошвы кроссовок.

От тяжести стыда, взглядов, прилюдных осуждений, плечики ее опустились. Ей было тяжело, как будто ей на шею посадили слона, стотонного, а может тысяча тонного, африканского слона. А он, мало того, что сидит и давит на ее хрупкие детские плечики, так еще и хоботом бьет ей по лицу, так что аж щеки горят. Слон позора, оскорбительными словами бьет ее по лицу.

Девочка согнулась еще сильнее. Еще чуть-чуть и она увидит всю грязь под соседней кроваткой. Так сильно она наклонилась от этой тяжести «слона стыда». Такой моральной тяжести на ней не было еще никогда.

Женщина топталась рядом и все время мешала рассматривать пол. Ее чуть толстоватые ноги в красных лодочках, все время мешали и прикрывали узор, трещину и царапину.

– Что ты молчишь? – спросила женщина и потребовала – смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Что это? Неуважение? Проявление неуважения?

Девочка подняла взгляд на женщину и опять потупилась.

На нее смотрели. Несколько десятков глаз. Смотрели по-разному – с сочувствием, с жалостью, с издевкой. От этих взглядов некуда было деться. Девочка поискала взглядом подушку, очень хотелось прикрыться ею, спрятаться. А еще лучше кинуться на нее и утонуть в ее глубинах. Она потянулась за подушкой.

– Сиди ровно – потребовала женщина, возвышаясь над ней – и отвечай на вопросы.

Вот только вопросов она не задавала.

– Украла. Спрятала.

– Это не… – попыталась сказать девочка.

Но грозный взгляд женщины прикрыл ей рот, припечатал в панцирную кроватку, заставил покраснеть от стыда, выдавил слезки.

Девочка поискала взглядом мальчика, нашла и только одними губами позвала. Никто не услышал, только мальчик понял, что от него ждут помощи, спасения. Он сжал кулаки и дернулся в сторону девочки, но чьи-то крепкие руки схватили его и остановили.

Женщина видела этот порыв парня, еле заметно усмехнулась и продолжила:

– Я прекрасно знаю, что ты украла мои деньги. Вот они лежат.

Она дернула хлипкую дверцу тумбочки. Старенькая мебель жалобно скрипнула, обнажая внутренности. Она трепетно хранила в себе ценности – склеенную статуэтку черной бархатной кошечки, зубную щетку, кусочек мыла, нижнее белье и… деньги. Большие деньги. Тумбочка также трепетно обнажила пачку тысячных купюр, перетянутую резинкой красного цвета. На фоне нежного цвета денег, эта резинка смотрелась перетяжкой жгута – так сильно она сдавила деньги, что они согнулись пополам. А на фоне бедности ее тумбочки, вообще как инородное тело. Как акула в аквариуме с рыбками неонами.

Все охнули. Конечно, кто мог подумать, что эта пачка окажется именно в этой тумбочке. Кто мог подумать, что в этой пачке окажутся так много тысячных купюр. Наверное, там целый миллион. А может тысяча миллионов.

Из-за этой пачки начались все эти разборки и позор. Прилюдные разборки. Прилюдный позор.

Женщина с силой захлопнула дверцу. Та громко стукнулась об тумбочку и, с не меньшей силой вернулась обратно, оголяя содержимое. Тайное, сокровенное, личное, любимое содержимое с хищной акулой, перетянутой красной резинкой.

– Не додумалась спрятать? Как ты вообще могла?

Девочка прикусила губу, она тряслась. Нижняя губа. Сама. Непроизвольно тряслась.

– Я…

– Неужели я этому тебя учила?

– Я… – губа сейчас лопнет.

– Ну что ж. Раз ты относишься ко мне так, то не жди от меня хорошего к себе отношения.

– Я… – сейчас из губы пойдет кровь.

– Ты понимаешь, что мне придется вызывать полицию?

Девочка не смогла ничего ответить. Про эту полицию сегодня столько разговоров было. Все только и говорили о полиции, что приедет, что найдет вора, что заберут вора и посадят в тюрьму. Но девочка уже и не хотела отвечать. Она понимала, что ее не хотят слушать. И что бы она сейчас не сказала, ей никто не поверит. Зачем тогда говорить, разговаривать. Вот только одному человеку она скажет правду.

Она опять взглянула на мальчика. Он нервно сжимал и разжимал кулаки, губы плотно сжаты, нервно дергалась жилка на шеи, взгляд грозный. Только ему она готова рассказать правду. Ему она все-все расскажет. Больше она никому ничего не скажет. И даже полиции.

Женщина тяжело вздохнула и продолжила:

– Я же вас всех предупредила, если вор вернет мне деньги до шести часов, то я никому ничего не скажу. Но… – она развела руками – но вор не вернул. Мне придется вызывать полицию.