Взлетная полоса

Девятого апреля 1927 года над серединой Черного моря, на высоте чуть более тысячи метров, к родным берегам возвращался гидроплан «фоккер». Громоздкий самолет скользил по небу, словно голенастый жук-плавунец по поверхности серого пруда. Небо над ним было затянуто тусклой пеленой весенней облачности, солнце за нею угадывалось неярким желто-белым пятном, и только когда в туманной пелене возникла густо-синяя, глубокая, как прорубь во льду, промоина, сверху обрушивался ливень блистающих солнечных лучей. И тогда алые звезды на толстых раскидистых плоскостях казались особенно яркими. В этот миг отливающая вороненой сталью поверхность моря внизу тоже пронизывалась веселым, зеленым, стеклянистым цветом и особенно белыми, как лебединые перья, выглядели гребешки пенных волн. Поток лучей, как мотылек, бился в круге винта.

В полузакрытой спереди целлулоидным щитком кабине были подвешены над морскими пучинами три человека. К левому сидению пристегнут брезентовыми ремнями пилот — крепкий коренастый человек двадцати девяти лет, старший военморлет Щепкин, в еще необмятых скрипучих хромовых куртке и штанах, в желтых ботинках со сверкающими крагами. Столь шикарное новехонькое обмундирование получил он всего лишь двадцать четыре часа назад, по случаю полета за пределы отечества, чтобы не ударить в грязь лицом перед турецким населением в Синопе.

Справа от Щепкина в таком же легком креслице кутался, подняв ворот черного флотского бушлата, бортмеханик. Машина была полуучебная, правое место обычно предназначалось для обучаемого, и там тоже стояла ручка управления. Но сейчас она была вывинчена, и Глазунов удобно устроил ноги, вытянув их в нишу под приборным щитком.

Косясь сквозь выпуклые авиаочки на бортмеханика, Щепкин видел его багровое от холода, словно распаренное в бане, широкое лицо, закушенный седоватый ус, прижмуренный глаз, настеганный встречным потоком, гарью и испарениями бензина до кровавых прожилок. По возрасту после совсем еще недавней гражданской войны механик Нил Семенович Глазунов был комиссован и выведен из состава военно-воздушных сил РККА на мирную жизнь. Но уйти от самолетов он не смог и на гидробазе ВВС Черного и Азовского морей состоял ныне на пайковом и денежном довольствии как вольнонаемный.

Однако Щепкин решил в этот перелет взять именно его, а не кого-либо из молодых бортмехаников: это летающее корыто, которое в среде военлетов гидроотряда получило кличку «Не рыдай!», никто не знал лучше его.

Позади них тесное пространство кабины занимал поставленный для дальнего полета дополнительный бензобак. Опершись о него спиной и задрав ноги на туго набитые кожаные мешки с почтой, расположился взятый в Синопе пассажир — молодой белобрысый человек почти двухметрового роста, с бледным детским лицом, на котором совершенно нелепыми казались короткие щетинистые усики. Это был дипкурьер Ян Кауниц. Кожаный реглан, прихваченный для него летчиками, оказался ему слишком тесным, и он остался в длинном, почти до пят, грязном и рыжем от пыли макинтоше.

Больше всего удивляло Щепкина то, что дипкурьер заснул сразу же после вылета из Синопа в обратный путь, втиснувшись между бензобаком и спинками кресел, и спал уже третий час. Его не могли разбудить ни трескучий грохот мотора над головой, ни пронизывающий ледяной ток воздуха, ни горячая пыль отработанного масла, которым время от времени по неизвестной причине фыркал раскаленный мотор.

К левой руке дипкурьера на тонкой цепочке с браслетам была прикреплена вализа — плоский кожаный портфель, видно, с особо важной почтой. Кауниц был безмятежно спокойным, разгладились хмурые морщинки у рта.

В Синопе Щепкина сначала удивило поведение Кауница. Увидев близ причала на воде гидросамолет, он не выказал никакого волнения, словно это было для него совсем обычное дело — летать через моря. Когда на пирсе выкуривали перед дорогой по последней папироске, Ян, глядя на бело-розовые, затянутые желтоватой пылью строения Синопа, на пеструю коловерть смоленых фелюг, стада раскрашенных всеми цветами радуги портовых лодок, путаницу мачт и латаных парусов, над которыми стоял нескончаемый гвалт горластого восточного базара, сказал с сильным латышским акцентом:

— Очень смешно! Первый раз меня привезли сюда под водой, теперь — по небу!

Щепкин не понял.

Ян, брезгливо сбивая щелчками пыль с рукавов макинтоша, объяснил, что в двадцать втором году, когда Советское правительство первым в мире признало революционное турецкое правительство Кемаля Ататюрка и установило с ним дипломатические отношения, на анатолийские берега из Севастополя было попасть не просто. Кемалистская молодая Турция находилась в состоянии войны с Антантой, британские эсминцы блокировали ее порты, нагло останавливали и обыскивали все приближавшиеся к турецким бухтам и гаваням суда.