Высоконравственная затея

Я не люблю есть раков. Нет, мне в принципе вкусно — но сам процесс!

Перепачкаешься, исколешь весь язык, в итоге на столе — гора панцирей, в желудке — горсточка мяса. Я, возможно, не гурман. Но и раки — не еда.

Точно так же я не люблю читать статьи о «новом реализме». Рев полковых горнов, шелест расчехляемых знамен, ура, ура. В итоге — взъерошенные мысли и раздраженно перечитанные в поисках смысла страницы.

Говорить всерьез о «новом реализме» мне сложно: всегда сложно говорить о том, в существование чего не веришь. Тем более сложно, что говорить нужно очень серьезно. «Новый реализм» не подразумевает иронии. (Если только она не используется как багор, которым удобно топить постмодернистов и «старых» реалистов, отживших свое, но бессовестно цепляющихся за отплывающий пароход действительности.) А жаль. Я вообще призвал бы всех литературных критиков писать с иронией «о времени и о себе»: глядишь, навязчивая категоричность сошла бы за оригинальность взглядов, а самые удачные высказывания осели б средь пишущей братии, падкой на красное словцо. Но нет, нынешний критик — особенно (не сочтите за возрастной шовинизм) из молодых — предпочитает стучать указкой по парте и чеканить: «Посерьезней, попрошу вас!».

Ну, всерьез, так всерьез.

Ни как о направлении, ни тем более как об этапе развития отечественной литературы о «новореализме» рассуждать невозможно. Появились новые авторы, более или менее удачно работающие в реалистической манере, постмодернизм развлекает нас все меньше. Вот, собственно, пока и все.

Постмодернизму рано выписывать свидетельство о смерти: быть может, он просто притомился, накувыркался и высмеялся. Кто его знает, а вдруг он завтра как ни в чем не бывало вскочит на ноги и сразит нас парочкой невиданных кульбитов. Как это случилось недавно в отечественном кинематографе, в котором Кирилл Серебренников отметился сугубо постмодернистским шедевром «Изображая жертву»: история Гамлета, уставшего от самого себя. Что тогда — будем говорить о новом постмодернизме?

Наверное, из того нового, что появилось только сегодня, можно построить мир. Как ни крути, но магическим прилагательное «новый» стало не так давно, в обществе потребления. Производители компьютерного софта выбрасывают на рынок новые версии программ, в которых нов, быть может, только цвет кнопочек. Немудреная, но ведь действенная стратегия. Срабатывает она, как оказывается, и в литературной критике. Крикнул «новый» — полезай в корзину, дома разберемся. И только потом, быть может, зародится смутное сомнение: «а может ли в принципе быть „новым“ реализм?» Ведь он новый в каждый следующий день. Либо он перестает быть реализмом, перестав отражать — нет, скорее, выражать — реальность.

Но сегодня мало кого беспокоит, есть ли смысл в самом термине. Главное — использование его дает возможность вы-глядеть модно, оставаться на острие.

Эволюция «новореализма» отмечена сильным утяжелением термина: он постоянно прирастает неким дополнительным смыслом.

В статье Сергея Шаргунова «Отрицание траура», от которой ведет летоисчисление «новый реализм», он («новый реализм») предстает перед нами нагим — то ли как младенец, то ли как телепортировавшийся из будущего Терминатор. (Не могу удержаться от таких, рыночно-попсовых, образов: уж больно высок в исследуемой зоне накал пафоса.)

«Два старших брата (Пелевин и Сорокин) раскатисто похохатывают над беспомощным отцом Ноем (традиционная литература), но младшенький не желает смеяться. Грядет смена смеха. Грядет новый реализм».

Отлично! Я, признаться, сам мечтал о том, чтобы в метро начали читать сборники рассказов и книги «про жизнь как она есть» передавались из рук в руки. И вот — грядет. Вообще к «Отрицанию траура» у меня меньше всего претензий. Несколько сумбурный, хлесткий манифест молодого, набравшегося сил автора, которому некогда ждать, пока действительность начнет поспевать за ним. Манифест писателя, не желающего смиряться ни с ролью скомороха, ни с ролью ссыльного философа.

Нам бы всем (и литературным критикам) набраться терпения, дождаться предсказанного ренессанса реализма (фонетически коряво, но пафос на должном уровне). Дождаться бы — и увековечить его в тех терминах, которые подойдут ему по фасону.

Но ждать неинтересно. Интересно предугадывать. Еще интересней — управлять литературным процессом. Как проще всего стать пророком? Придумать свою религию.

После статьи Шаргунова «новый реализм» с подачи Валерии Пустовой вдруг перебирается из жанра писательских манифестов в жанр критических обзоров. Тут-то и начинается самое интересное. Брошенный на митинге клич пустил корни в основательном академическом тексте. Результат любопытный: манифест превратился в проповедь.