Высоко над страхом

Машина попала колесом в очередную яму, и Корсаков привычно выругался. Несмотря на очень приличный водительский стаж и неплохие навыки езды по бездорожью, он никак не мог приноровиться ездить по этому городу.

Впрочем, это было невозможно. Как любила говорить его младшая сестра, цитируя какой-то дурацкий западный фильм, «миссия невыполнима». Даже по центральной улице нельзя было спокойно проехать, что уж говорить о кривых грязных улочках, ведущих в какую-то иную, существующую за гранью реальности жизнь.

Большинство ям в декабрьскую, совсем не предновогоднюю распутицу были коварно скрыты талой водой, поэтому заметить их, чтобы хоть как-то увернуться, было совершенно невозможно. Впрочем, декабрь был ни при чем. Лужи надежно маскировали ямы и в сентябре, когда шли дожди, а Корсаков только приехал в этот город, и в ноябрьский снег, и, наверное, всегда.

Лужи и грязь были в явном сговоре с ямами, которые, пользуясь надежной маскировкой, казалось, каждую ночь перебегали с места на место, чтобы с утра кинуться под колеса корсаковской машины. Спустя три месяца жизни в этом проклятом, богом забытом месте он был уже практически уверен в том, что ямы могут перемещаться и нарочно попадаться ему на пути, чтобы довести до белого каления и заставить уехать, убраться восвояси, сдаться на милость победителя.

— Врешь, не возьмешь, — сцепив зубы, пробормотал Иван и, вывернув руль, резко проехал вперед, заставив машину тяжело перевалиться через неровную зазубренную поверхность ямы и продолжить путь. Автомобиль было жалко чуть ли не до слез, он меньше, чем кто бы то ни было, виноват в происходящем.

Город, всего-то в сорока километрах от областного центра, тридцать тысяч жителей, некогда крупный промышленный узел, производил жуткое впечатление не столько дорогами, а скорее их полным отсутствием. Тяжкое чувство, как будто свинцовой плитой ложащееся на грудь, на давая дышать, возникло у Корсакова в тот день, когда он приехал сюда впервые, оно так и осталось.

Утром, когда он вставал с продавленного дивана, шлепал босыми ногами к окну и отдергивал шторы, это чувство поднимало тяжелую спросонья голову при первом же взгляде на улицу. Днем невыносимая тягость здешнего бытия немного отступала из-за вороха проблем и забот. Работы было много. Очень много. Так много, что иногда Корсакову казалось, что он никогда ее не переделает и отсюда не уедет. В этот момент ему становилось страшно, но Иван отгонял от себя эти мысли и снова брался за дело.

Освобождался он в начале восьмого, а то и еще позже, и по дороге домой заезжал в тусклый и унылый супермаркет со стандартным недорогим набором продуктов, так отличающимся от того, к чему он привык в родном Питере. Он покупал неестественно розовые сосиски с ощутимым привкусом бумаги, влажный, как будто склизкий хлеб, молоко в картонных коробочках и какие-нибудь консервы, а потом, стесняясь самого себя, брал еще чекушку водки. Без нее невозможно было хотя бы ненадолго забыть об окружающей серости и мерзости, к которой здесь, похоже, все так привыкли, что даже не замечали.

«Я тут сопьюсь, — мрачно думал Иван, размашисто шагая к кассе. — Я не понимаю, как можно тут жить и не пить. Что еще здесь можно делать тусклыми темными нескончаемыми вечерами? Господи, я даже никогда не думал, что можно жить именно так».

Пьяных вокруг действительно было очень много. С момента приезда Корсакову еще ни разу не попались мужчины, которых можно было бы назвать окончательно трезвыми. В первые дни его это сильно удивляло. Так сильно, что он сгоряча даже уволил трех сотрудников, явившихся на работу с запахом перегара. Через неделю он заподозрил, что такими темпами вскоре вообще останется без кадров, и репрессии притормозил, а спустя еще неделю начал по вечерам покупать заветную чекушку, чтобы хоть на время забыться.