Высокий берег

По пути от Волги до Судетских гор лейтенант Луконин привык к мысли о том, что война испепелила его дом, разметала по дорогам близких, и на вопрос о семейном положении почти без горечи отвечал: «Командир роты...» Рота стала семьёй. Правда, состав этой большой семьи менялся, да и сам Луконин четыре раза попадал в госпиталь, а оттуда возвращался в другую часть. Сначала ему всегда казалось, что лучшие друзья остались в той, старой части или полегли в бою и вряд ли на новом месте, с новыми людьми он будет чувствовать себя так же просто и хорошо. Но шло время, Луконину открылся секрет фронтовой дружбы, он научился в толпе новичков чутьем угадывать хороших солдат, нескупых на старанье, на завёртку табаку, на шутку, — тянулся к ним, тянул за собой тех, кто послабее, и равновесие в боевой семье налаживалось.

В Германии Луконин затосковал. Чувство это началось с глухой неприязни к накрахмаленному немецкому пейзажу, к домам, забитым неуклюжей мебелью, позолоченным фарфором, ворохами заштопанных тряпок. Однажды связной Луконина боец Солодовников принёс в комнату, где остановились на ночлег, охапку странных, тонких веток, осыпанных золотистыми цветами, и сказал: «Весна, товарищ старший лейтенант!» Луконин впервые заметил, что окно в комнате растворено настежь, а за окном чернеют поля, кой-где тронутые зеленью, и вечернее небо подернуто той лёгкой, влажной дымкой, которая бывает только весной и от которой предметы теряют привычные очертания, обретают новый облик и значение. «Скоро конец войне, товарищ лейтенант, — сказал Солодовников, осторожно расправляя золотые ветки. — Сводку сегодня слышали?»

Луконин промолчал. Но у него осталось неясное ощущение досады на себя, словно он не сумел ответить бойцу на какой-то важный вопрос. В сумерки Луконин по привычке прошел по расположению, от кружка к кружку, но не присаживался к бойцам, как обычно, а, постояв на пороге, шёл дальше, хмуро разглядывая что-то поверх крыш. К ужину приехал друг, артиллерист капитан Кочин, — пожилой весёлый человек, с блестящей, лысой головой и сияющими голубыми, словно новенькими глазами. Заметив цветы на столе, он подошёл к ним, округлив руки, как для объятия, понюхал и, хмурясь, сказал:

- Сводку слышал, Василий? Весна...

- Весна весной, — с раздражением сказал лейтенант, — а завтра меня под высотку 37 ставят, контратакует, подлец, по пять раз в сутки...

- А ты обижаешься, что ставят? — Кочин оторвался от цветов и загремел стулом, пристраиваясь к столу.

— Нет, почему? — растерянно переспросил Луконин. — Не в том дело...

— А в чем?

Луконин почувствовал, что он не сумеет ответить. Он стоял и растерянно глядел на капитана, но в это время Солодовников принёс ужин, Кочин отвлёкся, и лейтенант облегчённо вздохнул. В этот вечер Кочин был веселее, чем обычно, много рассказывал — все больше забавные истории из студенческих лет, потом вынул из кармана фотографию и протянул через стол.

— Жинка прислала. Направо - старший, Женька, налево — младший, Борис. Хороши? А от своих ты так ничего и не имеешь?

У Луконина перехватило горло. Он молча покачал головой, отломил ветку и стал крошить перед собой цветы.

- Ты ведь новгородский? — заговорил Кочин. — Хорошие места! Мы там воевали. В самом Новгороде жил?

Луконину трудно было произнести только первые несколько фраз. А потом он неожиданно для себя разговорился, как не говорил уже давно. Он рассказывал о дедовском доме на высоком берегу Волхова, об отце, который в шестьдесят два года загонял на лыжах лося, о матери, разбиравшей и мирившей все ссоры в посёлке, и о младшей сестре — Меньшой. Он говорил, и угрюмый немецкий дом становился теплее, и в пыльном зеркале, исполосованном трещинами. возникало нежное лицо Меньшой с маленькими розовыми губами к смеющимися глазами.

У Луконина было три сестры, но он вспоминал только о Меньшой. Старшие характером уродились в мать, вышли замуж и жили в других городах. А Меньшой к началу войны исполнилось пятнадцать лет, у неё появлялось в день сто причуд и желаний, она росла отчаянным сорванцом, и мать часто ссорилась с отцом, требуя, чтобы он прибрал к рукам девчонку. Отец говорил, что семья Лукониных прожила большую, трудную жизнь, а Меньшой довелось расти в хорошее время, когда с каждым днём становится меньше забот к больше радостей, и пусть она получит от жизни хорошего за всех Лукониных сразу. Вспоминая о сестрёнке, старший лейтенант всегда видел нежное лицо неподвижным и думал, что так лучше. Он никогда не делал догадок о её судьбе, не загадывал о встрече. Да и что загадывать? Лучше безвестная могила для такой, как Меньшая, чем немецкая каторга. Луконин воевал четвёртый год и хорошо знал, что такое немец.

Когда Луконин замолчал, капитан встал, вздохнул и сказал неожиданно, без связи с последней фразой друга: