Выбор (СИ)

Для начала надо бы немного рассказать о себе. Моё имя Святополк. Я — художник. А если честно, то я неудачник. А ещё есть вероятность, что я псих. Думаю, приключение, которое я собираюсь описать, заставит многих подумать именно так... Но, в конце концов, так ли это важно для дела — псих я или не псих?!

Живу я в двадцатом столетии от Рождества Христова и в гнусной блочной пятиэтажке на окраине Санкт-Петербурга. Только псих вроде меня может быть художником и жить в отвратительном пустом районе, где не на что посмотреть, а не в центре, где не надо никакого вдохновения — сел у окна и пиши. Впрочем, я не жалуюсь: для моих картин мне не нужна натура. Да и рисую я, если честно, весьма паршиво. Я так и не поступил ни в одно учебное заведение, производящее конвеерных художников, нет, я научился всему сам. Точнее, всему, чему смог.

Но я могу быть почти на сто процентов уверен, что в моих картинах есть главное — оригинальная, ни в чью больше голову не могущая прийти идея. Я, быть может, величайший гений нашего столетия — пусть не гений изобразительного искусства, о нет, я нечто гораздо большее. Я умею отделять свой разум от бренного тела и заглядывать в параллельные, перпендикулярные и чёрт знает какие ещё миры. Я сам создаю их. Я проживаю в них большую часть жизни, а здесь появляюсь исключительно ради того, чтобы перенести на холст всё, что я там видел. Реальность для меня слишком тускла. Мои посредственно выполненные гениальные идеи на холстах и в рулонах пылятся на полу вдоль стен и по углам.

Я никому и никогда их не показываю. И не потому, что боюсь быть непонятым — как известно, все истинные гении становятся признанными лишь после своего развоплощения на Земле. Напротив, я боюсь, что мои картины понравятся более предприимчивым людям, которые ни черта не смыслят в других мирах, зато хорошо разбираются в реальности. Я боюсь увидеть сюжеты собственных картин, выполненные более умелой рукой и продающиеся за большие деньги под чьим-то чужим именем. Боюсь увидеть вора, купающегося в лучах моей славы — идеально обученного технике рисунка и живописи, анатомии, законам перспективы и светотени мерзавца, за неимением собственной души позаимствовавшего мою. И попробуй, докажи, что это были твои идеи, ведь эти сволочи бесплотны и не оставляют следа. И я со своей неумелой мазнёй и бешеными глазами ничего не смогу доказать. А сам я всё равно никогда не смог бы продавать свои картины. Они — часть меня самого. Поэтому я один знаю, что я гений.

Когда-то очень давно я показывал парочку картин своим друзьям, да и то с опаской. Некоторые вещи их явно пугали, но в целом они хором твердили, что у меня исключительный талант и нельзя зарывать его в землю. Правда, хор был небольшой, а сейчас они все вообще куда-то делись. То ли они все начали побаиваться и сторониться меня, то ли я сам от них устал и начал сторониться их. С ними невозможно было разговаривать. Не передать, как меня достало, что ответом на любую мою мысль — мою собственную, заметьте, мысль, над которой мой горячечный мозг трудился бессонными ночами, искал аргументы и, наконец, принял для себя — в ответ на неё видеть возмущённый или полный ужаса взгляд, и слышать вопли в духе "Но это же не так, это ерунда!", "Ты не можешь так думать!" и наблюдать за жалкими попытками обучить меня, как надо думать правильно, и убедить, что именно так я на самом деле и думаю, просто выпендриваюсь. Приходится отстаивать своё сокровенное в борьбе с общепринятым, перенятым у человеческого стада без всяких собственных размышлений. Мне надоело. Я устал. По правде, я так устал, что несколько лет не выходил из дома, но речь не об этом.

Может, я был излишне раздражителен и категоричен, может быть, даже буен, но я, заметьте, никогда и не утверждал, будто у меня здоровые нервы. Как бы там ни было, друзей у меня не осталось — они стали появляться всё реже, а потом и вовсе испарились. Не могу сказать, что меня это расстроило. Напротив, я избавился от всяких ненужных раздражающих мыслишек и смог полностью посвятить себя Искусству.

Конечно, иногда на меня набрасывалось отчаяние, меня огорчало, что между мной и людьми висит некий магический заслон, искажающий слова и лица. Но с этим остаётся только смириться. Я другой, и как бы я ни страдал иногда от собственной никчёмности в этом мире, в то же время я горд, так как знаю, какой силой обладаю, и что скрывается за моей неприветливой наружностью. Разумеется, за такой дар надо чем-то платить, и гений почти всегда обречён на непонимание и одиночество.