Вверх тормашками

Вероника Дэвис протиснулась в дверь «Хонки-тонка»[1] на Бейкер-стрит и остановилась. Рев музыки кантри, пивной и табачный дух, точно тяжелый удар по темени, обрушили на нее ворох воспоминаний. И ни одного приятного.

Она сделала несколько глубоких вдохов, тщательно контролируя себя и глядя, как воздушный поток, вызванный ее вторжением, увлекает за собой тонкий шлейф дыма. Он плыл и вихрился, наслаиваясь на разноцветные огни неоновой рекламы, украшающей бар. Право же, она готова была поклясться, что все здесь осталось, как двенадцать лет назад. В центре каждого стола стояли те же закоптелые стеклянные шандалы. В них так же тускло мерцали приземистые толстые свечи.

Пока музыкальный автомат переключался на новую песню, наступило короткое затишье, и стали слышны голоса посетителей, то нарастающие, то приглушенные. В углу зала на столе для пула щелкали шары. Звенели пустые стаканы, когда официантка собирала их со столов и ставила на поднос. Внезапная паника, охватившая Веронику, породила ощущение удушья и вынудила ее напомнить себе, что это всего лишь короткий деловой визит.

Она не работала здесь уже много лет и не собиралась возвращаться. Стало быть, у нее не было никаких реальных оснований чувствовать себя так, что нужно немедленно бежать отсюда наутек. Она должна была познакомиться с новым барменом, нанятым в ее отсутствие Мариссой, и произвести быструю ревизию дел.

Официантка, балансируя с подносом в одной руке, наклонилась смахнуть со стола накопившиеся брызги. Вероника тут же вспомнила — даже слишком явственно — эту постоянно липкую поверхность, остававшуюся таковой, сколько ее ни отмывай. Столь же памятным было и хамство клиентов, постоянный фактор износа нервной системы, как и сейчас, когда мужчины за одним из столов хриплыми голосами отпускали похабные комментарии в адрес официантки — по поводу ее джинсов и облаченных в них округлых форм.

О Боже… Учитывая причины, которые на время вновь привели ее в Фоссил, Вероника никак не предполагала, что неприятное чувство подложечкой усилится больше, чем это бывало раньше. Но она ошибалась. По прошлому опыту она хорошо знала, что такое распущенные руки пьяных мужчин, и на этот счет всегда была начеку. Но дело было давнее, и с тех пор ей больше не приходилось попадать в подобные ситуации, и то брезгливое тошнотворное чувство со временем угасло.

Но сейчас все вернулось на круги своя при виде того, как один из клиентов, воспользовавшись тем, что у официантки заняты обе руки, схватил ее за зад. Осклабившись и хорохорясь перед своими приятелями, мужчина крепче стиснул пальцы и разразился грубой тирадой. Вероника почувствовала во рту, как прежде, хорошо знакомый вкус бессильного гнева. В ярости она шагнула вперед и остановилась как вкопанная, когда нагруженный поднос из рук официантки упал на стол. Пустые стаканы с устрашающим грохотом посыпались на пол. Поднос зацепил подсвечник, который прокатился через стол, но, к счастью, задержался у самого края.

Все разговоры внезапно прекратились. Поэтому голос взбешенной официантки прозвучал предельно ясно:

— Вот тебе, получай! — Она вонзила свои кумачовые ногти длиной в дюйм мужчине в руку и, повернув к нему лицо, резко провела пальцами назад.

Подвыпивший человек в ярости завопил и вскочил из-за стола. Опрокинувшееся кресло стукнуло об пол.

— Ах ты, сука! — выругался мужчина. Из ссадин, прочертивших его руку, начали проступать капли крови. Он недоверчиво уставился на них, потом сжал кулак и оттянул руку назад, замахнувшись для ответного удара.

Вероника со сдавленным протестом в горле попыталась пробиться к женщине. Но прежде чем она сумела протиснуться сквозь группу посетителей, повскакавших со своих мест, чтобы лучше следить за этой стычкой, низкий мужской голос взревел:

— Хватит!