Вселенская

Annotation

Гусев-Оренбургский Сергей Иванович

Сергей Гусев-Оренбургский

Вселенская

Гусев-Оренбургский Сергей Иванович

Вселенская

Сергей Гусев-Оренбургский

Вселенская

Печально-медлительные звоны соборного колокола гулко плыли над зелеными улицами городка, возвещая о торжественном выносе: умер богатый купец, рыботорговец, и бренное тело его, покоясь в роскошном гробе посреди собора, готовилось отправиться в "последний путь". Шесть священников в черных ризах окружали гроб, дьякона звенели кадильницами, в жарком воздухе струился аромат ладана, запах свечей и еще отголоски печальных песнопений как будто не умолкли. Церковь была полна: весь базар был тут, все чиноначалие городка вблизи гроба, а дальше и весь городок наполнял приделы, притвор, толпился на крыльце, в ограде собора и на площади -- вокруг великолепного катафалка и лошадей в траурных попонах. Было торжественно и все очень любопытно для жителей города, не каждый день видавшего такие пышные похороны. Люди терпеливо ждали, иногда спорили из-за места, стараясь пробиться поближе к зрелищу, говорили о своих делах, вспоминали и покойника; как у всех на глазах нажил он состояние плутнями, как вогнал в гроб побоями первую жену и уже стариком женился на молоденькой, бедной гимназистке.

-- Купил!

-- А то! Отец-то пьянчужка был, завсегда с им в компании.

-- Деньги чего не сделают...

-- Ревела, говорят, выходя-то... Силком к налою тянули.

-- Заревешь... зверь ведь.

-- Да-а, уж зверь был покойничек... царство небесное... не тем будь помянут.

Кто-то перекрестился при этих словах и, громко зевнув, посмотрел на соборные двери:

-- Долго што-то...

Кто-то опять заговорил:

-- А ловкач был дела обделывать покойничек. Помните, как Маныкина на гнилой рыбе подвел?

-- Как не помнить!

-- Еще тогда в газете писали.

-- Што-ж, всяк-бы сделал, да сумей!

-- Здавился Маныкин-то в те поры...

-- То-то он опосля того и собор взбухал, видно совесть зазрила.

Равнодушный суд продолжался.

А потом заговорили о войне, о думских новостях, о расстреле рабочих в Вознесенске и о том, что катафалк выписан из губернского города. Где-то в стороне, группою, читали газету и слышался разговор:

-- Стало быть, сила не берет...

-- А это он, Милюков-то, здо-рово сказал!

-- Ловко!

Медлительные звоны все плыли с высоты и словно рыдания исходили из мертвого металла. Наконец в церковных дверях поднялось движение, и народ заволновался. Серебристый с трауром гроб показался в дверях. Площадь закрестилась. Гроб несли приказчики и родственники, и должно быть они находили его очень тяжелым, потому что лица их были потны, рты полураскрыты и глаза озабочены. Слышались рыдающие рыкания соборного дьякона, тенора и фальцеты духовенства, и постепенно выявлялось пение хора.

Заколыхался и двинулся катафалк.

Испугались чего-то кони и шарахнулись, серебристый гроб заколебался, словно заметался скрытый в нем покойник. Поспешно и испуганно протянулись к гробу десятки рук. Но уже кони успокоились и медленным шагом двинулись вперед, руководимые людьми в затейливых цилиндрах. Торжественно выступали факельщики, набранные из босяков. Несколько здоровенных полицейских расчищали путь и на лицах их было написано сознание всей важности исполняемых обязанностей. Один особенно напирал на толпу и кто-то крикнул ему:

-- Полегче, Митридас!

За гробом шла женщина в глубоком трауре, молодая и стройная, лицо её было густо скрыто вуалью, она шла походкой равнодушной и усталой. Ее осторожно поддерживал под руку высокий, неуклюже сутулый, молодой человек с лицом как-бы испуганным. Иногда он робко скользил взглядом по трауру спутницы, испуганно отводил глаза и тупо смотрел на катафалк.

-- Сынок-от... от первой жены, -- шептались в толпе, -- ласков до мачехи.

И затаенно переглядывались.

Соборный дьякон выступал торжественно, впереди певчих, звеня кадильницей, и могучие раскаты его голоса разносились далеко по улицам:

-- Свя-я-тый Бо-о-же... Свя-тый Кре-е-пкий...

Хор стройно вторил ему.

Духовенство с печальными, прилично случаю, лицами выступало, когда умолкал хор.

-- Свя-я-тый Безсме-е-ртный...

И все сливалось в покорной и мрачной просьбе:

-- ...поми-и-луй на-ас!..

Улица сжала толпу, и она наводнила бульвары.

Старший протоиерей слегка нагнулся к кладбищенскому священнику, маленькому и печально-умильному:

-- А заметили, отец... она ведь не подошла и к последнему целованию!

-- Заметил, заметил, -- кивал священник своей маленькой головкой, -- она даже вуали не поднимала, стояла, как статуя.

-- И не перекрестилась ни разу... вы заметили?

-- Да, да. Что ж...

Священник глубоко вздохнул:

-- А миллиончик получила; не меньше!

Вздохнул и протоиерей:

-- Ох, грехи, грехи... А уж что-то мне не нравится отношение к ней сына покойного...

-- Да уж... кто этого не знает...

-- У ней был дружок в гимназии, -- сказал рыжеволосый солидного вида, законоучитель, прислушивавшийся к разговору, -- я знаю, много раз замечал.

-- Кто такой?

-- Сынок фотографа Оже.

-- Он, кажется, на войне?

-- Убит!

И духовенство запело:

-- ...поми-и-и-луй на-ас!..