Все, кроме смерти

Максимов Феликс Евгеньевич: другие произведения.

Все, кроме смерти Журнал “Самиздат”: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]

Оставить комментарий

Размещен: 12/07/2009, изменен: 12/07/2009. 227k. Статистика.

Повесть: Проза Аннотация: “… И по набережной легендарной Приближался не календарный Настоящий Двадцатый век” Анна Ахматова “Поэма без героя” Некогда этот жанр называли гиньолем или буффонадой. Гэги и выстрелы, комедии и трагедии положений, типажи из ниоткуда, герои без поэмы. К сведению уважаемой публики : “Все герои вымышлены, все совпадения случайны. Не стреляйте в тапера. Он играет, как умеет”. Время действия - условно - от 1905 до 1913 года - в любой фантазии или трагикомедии в стиле “буфф” берутся только самые яркие и характерные черты эпохи. Вряд ли найдется вменяемый военный историк, который будет всерьез обсуждать … историческую достоверность фильмов “Интервенция”, “Зеленый фургон” или первого российского фильма “Понизовая вольница”. Место действия - Город на Реке. Желающие могут переместить его в любую географическую точку. Париж, Рим, Лондон, Москва, Петербург, Нижний Новгород, Рига - всё эти города и в них есть Реки. Так что не удивляйтесь соседству Адмиралтейства и Новинского бульвара, Воздухоплавательного Парка и Фабричных окраин - которые приобрели черты и Петроградской стороны и Пресни.

1. ПАТЭ-ЖУРНАЛ ПЕРЕД НАЧАЛОМ СЕАНСА (на правах предисловия)

Сто лет тому назад синематографическая фирма “Бр.Патэ” открыла свои прокатные конторы в различных городах. Представители арендовали помещения, расставили на подоконниках кадки с дэкоративными цветами, усадили крахмальных барышень за столы с ремингтонами. Усатые такелажники, матерясь, внесли в дверные проемы полированные столы, напольные часы, несгораемые шкафы.

Обойщики приколотили к стенам гвОздики, развесили наградные листы в рамках и афиши “боевиков” минувшего сезона. Наняли расторопных месье, знающих толк в завлечении публики, на обед служащим приносили горячую курочку с рисом из кухмистерской Солодовникова, или кто там еще заведовал деловыми обедами с пылу с жару, без угару в переулке по соседству.

Элегантные месье - “братья Патэ” чувствовали публику, как свои пять, и с усердием кормилиц, потчевали ее только самым отборным пшеном. Где-то текли молочные реки кинолент, в кисельных берегах проекционных аппаратов.

Первая заповедь бр. Патэ:

Публика - перед началом сеанса нервна и склонна к разброду и мелкому воровству, когда потушат свет, основное блюдо никак нельзя вносить сразу. Чтобы успокоить мастеровых, газетчиков и проституточек на дешевых местах, сперва пустим безобидные познавательные ленты, так называемые “Патэ-журналы”. Какая разница, что там выплясывает на белом полотне: вахт-парады, спуски на воду многоэтажных судов, скачки с препятствиями или похороны французского президента Феликса Фора. Нет ничего уморительней государственных похорон в убыстренном режиме журнала: раз-два, раз-два, пронеслись весело коняшки с плюмажами, прогарцевала мимо платформа с гробом-мыльницей, пропрыгал, по-идиотски вскидывая коленки в гусином прусском шаге военный оркестр и кортеж гвардейцев в медвежьих шапках с плюмажами.

Публике занятно. Она ковыряет в носу, и притихает, как девочка, которой читают сказку о сумасшедшем цветке королевы Горгоны и мавританской птице Махаон.

Я, кстати, давно хожу в синематограф исключительно для того, чтобы смотреть на лица зрителей, в гипнотическом мерцании кадров Патэ-журнала. Осторожно! Мерцание и светотени провоцируют эпилепсию.

Обязательно какой-то озорник поднимает руку, окунает пятерню в поток проекционного луча и строит из двух пальцев “лунного кролика” или лающую собачью голову. На него шикают. Как будто “кролик” помешает очередным “картинкам со Всемирной Выставки”, или отрывку безымянного балета - много ног, белые пачки а вот уже все сменилось азартными гонками моторов или родэо в стиле гастролирующего по Старому Свету Баффало Билля.

Я всего лишь тапер - импровизатор, и в зубах у меня давно потухла папироса, мое занятие - бегло играть в темноте. У меня скверный цвет лица - шалит печень, и не первой свежести манжеты, левый топорщится, отлетела запонка.

Ряды пронумерованных кресел. Потертый красный бархат обивки. Галерка. На высоких окнах бельэтажа сборчатые белые гардины.

Горьковатый запах то ли театральный дым, то ли в актерских комнатах варят на спиртовке контрабандный кофе. В служебном коридоре шаркает метла уборщика. Дремлет буфетчик за полированным прилавком.

Утренний город - далеко, за высокими концертными дверьми. Там все его календари, присутственные места, крикливые газетные шапки, неоплаченные счета и тяжелый ход вагона конки по переулку мимо крытого рынка.

А здесь - безоблачная тишина.

Церковь? Но здесь нет алтаря и Царских врат.

Театр? Но сцена слишком узка - есть место только для видавшего виды пианино с расписанной глупыми картинками верхней крышкой и крутящимся стульчиком подле.

И наконец мы видим главное - то куда будут направлены глаза зрителей.

Это прямоугольник белейшей ткани над сценой.