Время московское

Эта книга не научный экскурс в историю Средних веков. Ни в коем случае! Хотя большинство персонажей романа — реально существовавшие люди. И не просто люди, а, можно даже сказать, герои и титаны русской истории.

Но любой роман — прежде всего фантазия автора. Он задумывается, рождается, растет и развивается, следуя своей собственной внутренней логике, зачастую имеющей мало общего с логикой развития реальной истории. Даже Л. Н. Толстого знатоки наполеоновских войн укоряли за неточности, несоответствия, а порой и противоречия, допущенные им в «Войне и мире» — этом величайшем романе всех времен и народов. Что уж тогда говорить обо мне, грешном… Тем более что мир, в который я поселил своих героев, — это мир «новой хронологии» академика Фоменко.

Вполне возможно, что как официальные историки, так и специалисты по «новой хронологии» найдут массу поводов для того, чтобы уличить автора в искажении «исторической действительности». Но, повторюсь, это не научный труд, это — роман, плод моей фантазии, и герои его живут и действуют не столько в мире истории, сколько в мире приключений. И да простят меня суровые критики, если моя фантазия порой покажется им слишком буйной.

Итак, добро пожаловать в миры «новой хронологии». Эти миры ничуть не лучше и не хуже любого другого из миров, выдуманных авторами фантастических романов. И прошу вас, уважаемый читатель, именно так к ним и относиться. Надеюсь, что вы полюбите моих героев и с удовольствием и интересом, из книги в книгу, будете внимательно следить за их приключениями.

Сопровождающий закрыл за собой дверь, и Виталий Голиков остался в полном одиночестве, если, конечно, не считать человеческий череп на столе, ощерившийся в грустной улыбке. По обе стороны от него стояли подсвечники с горящими свечами, а перед черепом — тоненькая стопка бумаги и бронзовая чернильница с торчащим из нее гусиным пером. Виталий прошелся по комнате, заглянул за стол и, увидев открытый гроб, заполненный костями, усмехнулся, подумав: «Небось ради этого пришлось обчистить всю анатомичку в Первом меде».

Вообще-то комнатка была еще та. Стены и пол — черные-пречерные, как в детской страшилке, которую мальчишки и девчонки, сидя ночью у костра, пересказывают друг другу зловещим шепотом. Гроб, человеческие останки — все это должно было, видимо, навести соискателя на мысли о бренности человеческого бытия и неизбежности смерти. Но у старшего лейтенанта ФСБ, неоднократно видевшего реальную, а не бутафорскую смерть, эти атрибуты не могли вызвать ничего, кроме усмешки.

Виталий присел за стол, пододвинул к себе бумагу и, вынув перо из чернильницы, попробовал написать на листе заголовок. Но… чернильница оказалась пуста. Такой же муляж, как и все остальное в этой комнате. Тогда он достал из кармана свою авторучку и бисерным почерком, строка за строкой, принялся быстро заполнять лист. Текст он заранее заучил наизусть и теперь писал, не думая, — что называется, на автопилоте. В голове зароились обрывки каких-то дурацких, совершенно не соответствующих важности и торжественности момента мыслей. Потом почему-то всплыла картинка из далекого детства и заслонила собой все остальное.

Отец, вернувшийся с работы, пытается что-то объяснить, виновато улыбаясь. Мать с истерической ноткой в голосе причитает:

— Ты чё? Не можешь тряхнуть этого Мельника? Третий месяц, сволочь, зарплату задерживает!

— Люсь, ну чё ты… Как все, так и мы…

— Как все, да? Как все? А на базаре с тряпками ты стоишь, да? От людей стыдно уже! Чё я, как базарная какая, должна там… Мне, думаешь, хорошо там? На базаре-то? А? У Витальки уже весь пуховик полез, а ты — чё, чё…

Картинка получилась такой живой и красочной и настолько полно заняла все сознание Виталия, что поток заученного текста, только что щедро изливавшийся на бумагу, вдруг пресекся и Виталий, до того спокойный и уверенный в себе, испугался и запаниковал. Он безуспешно рылся в своей памяти, пытаясь разыскать ускользнувшую нить зазубренного текста, когда в комнату вошел сопровождающий и принялся задавать вопросы. Ответы на них выплывали откуда-то из глубин подсознания, и Виталий выпалил их, даже не вдумываясь в смысл произносимых слов. Сопровождающий, произнеся короткую речь о целях общества, вышел, и текст завещания вдруг вспомнился сам собой. Виталий вновь успокоился, быстро дописал завещание и, не дожидаясь поручителя, принялся раздеваться. Он снял пиджак, галстук и выложил на стол часы, перстень, бумажник, зажигалку и мелочь, завалявшуюся в карманах. Расстегнув рубаху, он обнажил левую сторону груди, после чего снял левый ботинок и закатал правую штанину и правый рукав рубахи.