Временно исполняющий

Утром, чуть свет, раскололось небо, и миллион его осколков, острых, огненных, грохочущих, обрушился на землю. Не стало неба и не стало рассвета. Все перемешалось. Качалась земля, будто били в нее гигантской кувалдой. Бомбовые удары то нарастали, то становились реже и глуше, но не стихали совсем, а накатывались снова. С ними вместе накатывались разрывы тяжелых снарядов и мин. И так раз за разом, пока ухающие, свистящие и скрежещущие звуки не соединились в один и удар всех снарядов и бомб не угодил точно в цель. Такой целью Синельникову представлялся пологий склон высоты, на котором стояли его орудия, и ему казалось, что в них летят все бомбы и все снаряды. И когда взрыв одной из бомб повалил Синельникова и наступила оглушительная тишина, он решил, что это и есть конец…

Ушли бомбардировщики, отгремела канонада. Пыльный купол, образовавшийся вместо неба, понемногу оседал и рассеивался. Синельников выкарабкался из полуобвалившейся щели, помотал головой и, отплевываясь, процедил:

— Жить тошно и помирать страшно.

У соседнего слева, резко накренившегося и уткнувшегося стволом в землю орудия санинструктор Васинский с трудом поднимал кого-то и пытался поставить на ноги. Два других бойца орудийного расчета, судя по всему, были убиты.

У соседней справа пушки наводчик Шафигуллин крутил панораму, замковый поправлял и крепил станину — там, наверное, все было в порядке. Уцелело и орудие, возле которого бомбежка застала Синельникова. Он тронул за плечо лежащего рядом бойца:

— Лебеденков, жив? Вставай… Слышь, Лебеденков!

Боец не шевелился. Младший лейтенант перевернул его на спину. Широко раскрытые глаза тоскливо смотрели на командира взвода, из черного рта выплескивался едва слышный однотонный звук.

— Ты что, ранен или оглох?

Лебеденков выплюнул землю и простонал:

— Не… Не могу. — Подбородок у него задрожал, слезы, стоявшие в глазах, покатились, промывая светлые полоски на щеках. — Не могу… Лучше сразу…

Синельников хотел было его поднять, тряхнуть что было сил, но не успел. Завопил санинструктор:

— Та-анки! — и бросился к командиру взвода то ли на помощь, то ли затем, чтобы спрятаться за орудийным щитом.

Танки выползали из-за высоты. Много танков. Синельников не считал их. Он только видел, что они движутся не куда-нибудь, а прямо на него, на четвертую батарею. Это не бомбежка. Это гораздо хуже. Это смерть… И не убежишь, потому что бежать нельзя. И не спросишь никого: как быть? Связи нет, не осталось даже обрывков проводов. Командир батареи далеко впереди, на наблюдательном пункте, от которого наверняка ничего не осталось, потому что не могла такая уйма танков пройти, минуя НП, не смахнув с пути передний край обороны. Значит, и переднего края нет. Ничего нет…

— Снаряд бери! — крикнул Синельников санинструктору. — И заряжай. Сам затвор открывай… Не жди!

Прильнув к окуляру панорамы, он поймал перекрестием ближайшее движущееся пятно и нажал спуск. Грохнул выстрел. Снаряд пропел где-то выше. Еще выстрел — и снова мимо. И еще раз мимо. А танки — все бщще. Идут и выплевывают на ходу мгновенно гаснущие огненные языки. Благо, что на ходу, иначе разметали бы уже оба расчета. Один танк неожиданно #крутанулся# и встал — это Шафигуллин попал ему в гусеницу. Второй, шедший наискось и подставивший бок, потянул за собой густой шлейф дыма — на сей раз и Синельников не промахнулся.

Лебеденков очнулся, поднялся на колени, подполз к ящику со снарядами, взял один, встал и, пошатываясь, побрел к орудию — может, вспомнил, что числится заряжающим. Однако не дошел. Разрыв поднял столб земли, уложил наповал замкового из расчета Шафигуллина и заставил распластаться Лебеденкора. Через минуту он попытался встать, но руки не слушались и ноги — тоже. При каждом выстреле голова вскидывалась, как от удара в подбородок.

— Я сейчас… — говорил он.

Но никто не слышал его.

И тогда младцшй лейтенант отчетливо увидел, что танки направлялись с самого начала вовсе не на него, не на четвертую батарею, а значительно левее, должно быть, к начинающемуся в километре отсюда шоссе. Видимо, уходящее на восток шоссе, а не ощетинившаяся внезапно ба-: тарея, было их главной целью. Туда они и ус-! тремились теперь, прибавив ходу.

Две пушки продолжали вести огонь вслед им, но недолго, потому что Шафигуллину цришлось работать одному за целый раечет, а у Синельникова кончились снаряды. Надо было подтащить их из дальнего окопа. И не по штуке надо таскать, а ящиками. Но кто подтащит?

«Да и бесполезно стрелять. Далеко ведь», — успокоившись, подумал вдруг в утешение себе Синельников и тут же спохватился: бесполезно было стрелять и в то время, когда танки только появились на высоте, а он, ошалевший, палил в белый свет. Сам два месяца назад в лагере, где формировалась дивизия, учил брйцов, что танки надо подпускать поближе, на дистанцию прямого выстрела. Учил, внушал, требовал. И самым понятливым, исполнительным учеником был размазывающий сейчас грязь по щекам, скрючившийся у его ног Лебеденков…