Времена и дороги

Расул Гамзатов

Времена и дороги

Поэма

Предисловие Шапи Казиева

Перевод с аварского: Шапи Казиев

Подарок судьбы и испытание

Аулы горцев напоминают античные амфитеатры, где вместо крова - небо и звезды. Горским поэтам, жаждущим донести свое слово до людей, приходилось вступать в диалог с вечностью. И когда поэзия Гамзатова, не обремененная подстрочниками и не скованная рифмами, предстает в своем первозданном виде, возникает ощущение невозможности передать всю ее прелесть иным языком, с другими поэтическими традициями.

Как-то мы говорили о моей книге "Имам Шамиль", вышедшей в серии ЖЗЛ, Расул Гамзатович сказал немало теплых слов, а затем предложил подумать о переводе своей последней поэмы.

Страна знает Расула в переводах - И.Сельвинского, Я.Хелемского, Н.Гребнева, Я.Козловского, Е.Николаевской, В.Солоухина и других мастеров. Казалось, лучше не перевести.

Но вдохновлял масштаб задачи. Было и то, что я поначалу счел за преимущество - переводить напрямую, с аварского языка на русский. Это было заманчиво - попытаться проникнуть в душу поэзии Гамзатова, прикоснуться к ее тайне.

Перевод поэмы стал особой школой, когда я заново открывал и такого близкого Гамзатова, и язык русской поэзии, тоже мне вовсе не чуждый. Как говорил сам поэт, рифма не подходит аварскому языку, как пуговица к бурке. Но переводить на русский без рифмы - так же противоестественно, как шить шинель без пуговиц.

Одно из главных свойств творчества Расула Гамзатова - предельность.

Страстность и вместе с тем чеканность мысли, пронзительная точность характеристик, завораживающе образная речь, обращенная куда дальше, чем просто к читателю... Все это рождает ощущение, что на самом деле Расул Гамзатов - нечто большее, чем наше представление о нем.

Последние годы были для творца непростыми. Он много писал, но его мало печатали. Поэзию, даже лучшую, теснила лавина бульварных суррогатов.

Гамзатов тяжело переживал то, что творилось со страной и культурой. Он не мог молчать, когда говорили пушки. И это тоже отразилось в поэме, исповедальной и светлой, как светла была его вера в добро и людей.

Даже когда поэт оказывался в больничной палате, муза посещала его чаще, чем врачи. На тумбочке трудно было увидеть лекарства - все было занято новыми рукописями. Пока врачи лечили поэта, поэзия Гамзатова врачевала эпоху.

Я видел, как сила духа превозмогала немощь тела, как покрывались строками чистые листы его тетрадей, каким огнем озарялись глаза поэта, когда он читал написанное.

Поэму он посвятил мне. Не знаю, что послужило этому причиной, хотя нас немало связывало. Но речь в ней не обо мне, а о жизни, о любви, добре и зле...

Шапи Казиеву

В скалистых трущобах блуждающий зверь

Иль смерть повстречает, иль сыщет тропу.

Махмуд

Тяжело живется абиссинцам!

Г.Цадаса

Времена были незабываемые.

Ш.Микаилов

1

В заснеженном окне встает рассвет,

Уже декабрь, который мне пророчит,

Что к белым журавлям еще короче

Мой путь теперь,

и возвращенья нет.

Мой алфавит немало пострадал,

Пока до буквы "Ш" от "А" добрался,

Шапи, в календаре моем остался

Листок последний.

Я его сорвал.

Не уцелели башни грез моих,

Их глыбы катятся легко и грозно,

Вниз увлекая трепетные весны,

Любовью наполнявшие мой стих.

Морская ширь все примет без печали,

И с толщей вод сольется толща лет...

Уже декабрь. Пора...

И все же - нет!

К зиме суровой я готов едва ли...

2

Я не готов, я вовсе не готов,

Я абиссинцам шлю приветы бодро.

И к моему писательскому одру

Не торопите вечности послов.

Пускай я таю, как в ночи свеча,

В моей душе еще немало света,

Еще хочу я странствовать по свету,

Пренебрегая мнением врача.

Нетрудно было изменить маршрут,

Но плох мотор, и колесо пробито...

Куда спешу я колеей изрытой?

Пути такие к счастью не ведут.

Хотел отведать время - не созрело.

Когда созрело - ели без меня,

Когда досталось - выплюнул, кляня,

Я это время, что прогнить успело.

Живу иль нет - не знаю я, не знаю.

Я проиграл любви последний матч.

И, как вратарь, поймавший трудный мяч,

Свою седую голову сжимаю.

3

Я стал седым, стал белым от того,

Что сладкие мне боком вышли груши,

Которые с начальством мирно кушал...

Виню себя, и больше никого.

Мне исколола, исколола грудь

Игла уже пустого сожаленья,

О том, что тех, чье место в отдаленье,

Я приближал, не разглядев их суть.

Как ветка персика, любовь моя цвела,

Пока от града не прогнулась в пояс.

И между нами встал товарный поезд,

Когда меня любимая звала.

Во все вокзальные я бил колокола,

Но замер поезд, как осел на льдине,

Толкал назад, тянул вперед...

Поныне

Стоит состав - железная гора.

Его ль вина - там красный свет горит

И путь закрыт. Дежурный - в амнезии.

А позади - несчастная Россия

На рельсах, как Каренина, лежит.

4

А тот, кто обещал на рельсы лечь,

Стал режиссером этого позора.

Его бояр бесчисленная свора

Не собиралась ничего беречь.

Пока кругом неслось на все лады:

Дзержинский, миновало ваше время!

Лукавых мудрецов лихое племя

Распродало вишневые сады.

Нам новые законы написали,

И принялись по-своему рулить,

Да так, что все сумели растащить...

А виноватых нет... И не искали.

Как партизаны, в Беловежской Пуще