Врачу, исцелись сам!

Борисков внезапно проснулся посреди ночи оттого, что у него остановилось сердце. Сначала он лежал, прислушиваясь к этому непривычному безмолвию внутри себя, одновременно почти теряя сознание, – но сердце, постояв только какое-то небольшое время, потом снова стукнуло и, хоть с перебоями, но все же заработало, и он снова жил и лежал весь в поту. Ни жена, чья голова темнела на соседней подушке рядом, ни собака, спавшая в ногах, не проснулись.

Он мог бы спокойно умереть, а они бы так и продолжали бы спать до утра. Стояла необыкновенная мертвая тишина. Потом он начал слышать: тиканье часов, дыхание, дребезжание капель дождя по подоконнику и урчание холодильника на кухне. Он лежал так долго, весь мокрый, и не понял, когда и заснул – наверно уже под самое утро, которого никогда еще в жизни не ждал с таким нетерпеньем.

Когда же он проснулся, в доме уже вовсю кипела жизнь: на кухне гремела посуда, в ванной лилась вода, подавала голос собака.

– Давай вставай, Микоша уже не может терпеть! – Жена Виктория уже была в обычном утреннем раздражении.

Борисков с гудящей тяжелой головой сел на кровати и прислушался к себе: сердце билось, но все так же неровно. С усилием, но он все-таки оделся и отправился с Микошей, японским хинчиком, на улицу.

Там во дворе уже гуляла пара знакомых собак вместе со своими хозяевами. С одним из них, Толиком, Борисков поздоровался за руку.

Сказали друг другу несколько общих фраз. Толик был опять без работы.

Менял их, эти свои работы, постоянно, всегда его что-то не устраивало: то зарплата, то условия труда, то все вместе. Последняя его работа состояла в том, чтобы возить на лимузине клиентов из казино. Клиенты, проигравшие большие деньги, которых бывало гораздо больше, чем выигрывавших, нередко отрывались и на лимузине и на ее водителе. К тому же доставали и постоянные технические неисправности лимузина, поскольку сама машина была далеко не новая. Короче, он снова ушел. Теперь ему один знакомый якобы предлагал заведовать целым гаражом в какой-то крупной транспортной компании. Толик все это подробно Борискову и рассказывал. Борисков краем уха слушал, кивал, думая, что же делать дальше ему самому. Сердце все это время продолжало работать с перебоями. Толик, зная, что Борисков по специальности врач, снова начал жаловаться на поясницу:

– Иногда даже сесть не могу – только стоять. Чего, Серега, делать-то?

Борисков совет, конечно же, дал. Наверняка тут был не обычный радикулит, а грыжа диска и этим надо было долго и упорно заниматься, а Толик всегда хотел, чтобы по-быстрому: что-то принял – и тут же прошло.

Микоша, наконец, сделала свои дела, прибежала довольная, можно было идти домой завтракать. Время было утреннее, дефицитное. Микоша была совершенно грязная, и Борискову пришлось тащить ее на вытянутых руках.

Когда вернулись, Виктоша уже накладывала на тарелки еду, сказала

Борискову:

– Ты сегодня на работу едешь на машине? Тогда заедь, пожалуйста, на рынок, купи картошки. Сразу бери побольше. Да, только что приходила дворничиха Марина, сказала, что ночью шарили по машинам…

Настроение Борискова, и так отвратительное, мгновенно стало еще хуже.

Сын Олег, десяти лет от роду, светловолосый, взлохмаченный, в своей комнате ковырялся в разбросанных между скомканной постелью и портфелем вещах и поминутно кричал оттуда: "Мам, не видела мои носки? Мам, не видела мой пенал? Мам! Мам! Мам!"