Возвращение в ад

"Возвращение в ад" по цензурным соображениям был отвергнут самиздатским журналом "Часы", что, надо сказать, меня сильно разочаровало. "Кум может рассердиться", - глубокомысленно заметил тогда редактор журнала Борис Иванович Иванов, намекая на всевидящее око КГБ. Мне же было плевать, если в самиздате цензура, то зачем тогда нужен такой самиздат, думал я и спустя пять лет описал эту ситуацию в "Момемурах".

Еще одна симптоматичная деталь - роман Вити Кривулина "Шмон", написанный в том же году, начинается с пересказа и анализа "Возвращение в ад".

Умер я скоропостижно, совершенно неожиданно и для близких и для самого себя, не предуведомив никого заранее. Смерть достаточно претенциозный акт для живого, для неживого она безразлична. Помню только, что внезапно, не испытывая ни боли, ни огорчения, я выпростался из своего развалившегося на постели тела, став, очевидно, легче воздуха, и ощутил себя где-то наверху, прижатым к потолку своим тощим задом.

Какое-то время я еще смотрел сверху вниз, собирая взглядом разбросанные по комнате предметы: заваленный бумагами стол, стоящую на подоконнике чашку с недопитым чаем, косо висящую на стене цветную фотографию отражения святовитской башни в глади обелиска на III дворе пражского Града, простыню, винтом закрутившуюся вокруг ноги спящей и ничего не подозревающей жены, а затем томимый невнятным беспокойством, с непривычки стукаясь то головой, то локтями о всевозможные острые углы, заметался под потолком, точно муха на оконном стекле.

Помог случай - струя сквозняка распахнула форточку, и я, с облегчением вздохнув чистым воздухом, устремился против его движения, не думая, что могу застрять в узкой фрамуге. Все правильно: еще мгновение - и я, не испытывая ни сожаления об оставляемом земном пределе, ни капли угрызения совести, что исчезаю, не предупредив, уже летел, вкручиваясь штопором в палевую дымку утреннего неба, ощущая радостный пароксизм освобождения и засасывающей пустоты. Вероятно, время удваивало, умножало самое себя, лупой собирая бесконечность в точке, потому что до сих пор не знаю, сколько продолжался этот полет. Несколько секунд или вечность. Кажется, достигнув уровня кучевых облаков, живописной формы и кучерявых, как борода основателя марксизма, я потерял сознание. А когда пришел в себя, все также со свистом поднимаясь по винтовой траектории, обнаружил, что лечу не один, а в паре с незнакомым мужчиной, облаченным в синий сатиновый халат подсобного рабочего, неизвестно когда присоединившимся ко мне. Мужчина двигался с такой же, как и я, скоростью, вращался вокруг своей оси, иногда поворачиваясь ко мне простонародным лицом, с отпечатленной на нем блаженной улыбкой и недокуренным хабариком, прилипшим к нижней губе. Летел он с закрытыми глазами, иногда нервически подергивая правым веком, и мое последнее воспоминание было связано с его странно забегавшими по собственному телу руками. Заметил, как он распахнул разлетевшиеся полы халата, привычным движением расстегнул пуговицы на мотне, и немало не смущаясь моим присутствием, стал справлять малую нужду, кропя и загрязняя международное космическое пространство. Очевидно, он желал предстать перед Богом в натурально очищенном состоянии. Я не успел даже запротестовать, ибо уже в следующее мгновение наткнулся на некую невидимую, но непреодолимую преграду, прогнувшуюся прозрачную пленку, от которой отскочил, как мяч от волейбольной сетки. Откуда мне было знать, что это и был Страшный Суд, свершившийся мгновенно (и правда, зачем для него время?), ибо, очевидно, уже осужденный, летел обратно, теперь один, тогда как изгадившая космос сволочь, должно быть, блаженствовала в фиолетовых эмпиреях.