Возьми меня с собой

Надо мной плыли облака. И я сонно, зачарованно смотрел на них. Я просто лежал и смотрел на облака. Левая моя рука затекла и онемела. Но сделать что-либо я не мог. Потому что на левой руке спала, прижавшись ко мне, Злата.

Сколько времени рука может прожить без крови? Два часа, говорят медики. Злата спала уже минут сорок. «Можешь еще потерпеть, — сказал я успокаивающе сам себе, — в конце концов пусть это будет благодарностью женщине за то, что она дала тебе любовь».

Злата вздохнула во сне и, видимо, замерзнув, еще крепче прижалась ко мне. Мы лежали на склоне горы в густой горной траве. Под нами была моя камуфляжная куртка и бушлат. Укрывала нас, точнее, Злату, ее куртка.

...Вообще-то, любовь не планировалась. Глубокой ночью мы вернулись в село с передовой, где неделю сидели в перестрелке с хорватами. Завалились отсыпаться. Но так уж устроен мой организм, что часов в десять я проснулся. Не могу спать после десяти. Делать было нечего, и, наскоро умывшись, я пошел побродить в лес, примыкающий к селу у самого подножия огромного горного кряжа, утягивающегося на десятки километров к горизонту. На выходе из деревни меня догнала Злата.

Злата — врач в госпитале нашей бригады. Вернее, врачом ее называют. На самом деле она студентка медицинского института. Отучилась три года. Потом эта война... В госпитале она уже полгода. Сам госпиталь — это обычный деревенский дом, в котором одна комната оборудована под операционную, где чернявый, лысеющий, вечно «поддатый» врач Марко чистит наши посеченные осколками и пулями тела. Занимается он только легкоранеными. Тяжелых забирает «скорая» из города, что в двадцати километрах отсюда.

Там настоящая больница. Настоящая хирургия. А здесь — восемь коек для простуженных, раненых, поносных и прочих остальных, включая даже деревенских женщин, которые уже дважды на моей памяти умудрялись здесь рожать.

Марко — хороший доктор. Копаясь в пораненных наших телах, выдергивая оттуда стальные занозы осколков, накладывая швы, он весело без умолку рассказывает скрипящему зубами «клиенту» истории из своей жизни. Все истории обычно про женщин. Со слов Марко получается, что Казанова он — каких свет не видел. Вот только я заметил, что каждая история обычно начинается словами: «Выпили мы с ней хорошо сливовицы...» И вообще, описания самих женщин у Марко занимает куда меньше времени, чем рассказ о качестве и вкусе сливовицы, ракии, вина, которые были при этом употреблены.

Злата — его ассистент и помощник. В первый день я даже с завистью посмотрел на Марко, когда на улицу вышла Злата. Маленькая, ладная, с копной пышных иссиня-черных волос, она была до удивления похожа на принцессу из мультика «Аладдин», который неделями напролет крутила в Москве моя дочь.

Мы пришли забирать Сергея, бойца нашего отряда, которому осколками неделю назад посекло спину. Сергей вышел из «госпиталя» сразу вслед за Златой, и по тому, как они прощались было видно, что отсюда Серега уносит только свое тело, сердце же его оставалось в кармане «доктора Златы».

Мой спутник Игорь Ростовцев, бывший капитан-десантник из Костромы, тоже был явно тронут красотой доктора и потому, не обращая внимания на Марко, начал, путая сербские слова с русскими, выяснять у «доктора Златы» что-то на тему того, какой режим Сергею теперь необходим. И не надо ли приходить за лекарствами?

Для Марко эта картина, видимо, была уже настолько привычна, что он не обратил на это никакого внимания. Настроение у него было отличное. И, посмотрев на выбитых из строя двух бойцов, он сразу обратился ко мне: «Выпьем, брат». Почему бы нет? И мы зашли в его госпиталь, аккуратно обойдя «доктору Злату», с улыбкой выслушивающую ахинею Игоря и Сереги. И мы выпили хорошо ракии — виноградного самогона. Ракия была что надо! Закусывали мягким домашним сыром.

—Вот, брат, в Белграде у меня была женщина, — сказал задумчиво Марко. — Какая была женщина! Огонь! Бывало, выпьем мы с ней стаканчика три-четыре виски со льдом. Знаешь, Чивис-Регал. Терпкий, крепкий...

Всю дорогу обратно Ростовцев не находил себе места.

—Серега, ты честно скажи. У этой ханум, — Ростовцев служил когда-то в Ташкенте и всех красивых женщин по-восточному называл «ханум», — есть кто-нибудь?

Сергей отмалчивался, и по его сердитым взглядам было видно, что сердце «доктора Златы» свободно, и что Сергей с ревностью думает о возможностях крепкого, высокого бывшего капитана-десантника.