Воздаяние храбрости

Схемы сражений, приведенные в книге, взяты из трудов:

– Князя А. П. Щербатова «Жизнеописание генерала-фельдмаршала князя Паскевича». СПб., 1890.

– Гв. капитана Н. А. Лукьяновича «Описание турецкой войны 1828–1829 гг.». СПб., 1844.

Жара спала только к полуночи. В квадрат оконного проема влетел ветерок, легкий, прохладный, зашелестел бумагами на столе, прошелся, точно погладил, по голым плечам, приятно похолодил спину.

Левая свеча продолжала тянуться вверх узким конусом, а правая изогнулась, раздулась бочоночком и погасла. Новицкий положил перо, встал, потянулся так, что захрустели лопатки, и подошел к окну. Сквозь черное полотно августовской южной ночи он едва угадывал очертания коренастой, двуствольной яблони, раскинувшей крепкие сучья в полудюжине шагов от стены. В шести-семи саженях за ней уже начинался густой сад, где за надежной изгородью из цепкого, колючего кустарника вольно росли персики, инжир, груша с абрикосом и те же яблоки. Сад простирался в глубину саженей на тридцать. За дальним его краем стоял высокий дувал, забор, что прочно опоясал дом русской миссии. А за ним волновался Тебриз, резиденция Аббас-Мирзы, наследника престола Ирана. Город отлежался в дневную жару и пробудился к жизни вместе с вечерней прохладой.

Сюда, в Тебриз, он приехал весной 1826 года, прибыл с посольством князя Меншикова, путем извилистым и некоротким. Поначалу из Тифлиса ему пришлось отправиться в Астрахань, встретить хрустальный трон: ложе из стекла, что выдули искусные мастера в Петербурге. Изделие российских умельцев император Александр отправил в подарок иранскому Фетх-Али-шаху[1]. Пока тщательно упакованные части будущего сокровища владыки персов плыли по Волге, русский государь неожиданно скончался. Его наследник и младший брат был чересчур озабочен внутренними делами своей империи и все внешние сношения приказал вести, как они были заведены при покойном уже императоре. Так и стеклянная кровать доплыла до берегов Каспийского моря. В пути умерли двое сопровождавших подарок – один мастер и один караульный. Поручик Носков, что командовал экспедицией, хотя и лишился половины команды, не потерял ни мужества, ни надежды, ни амбиций природного командира. И Сергей пожалел храброго офицера. Он не стал ему приказывать, хотя и мог бы придавить поручика своим полковничьим чином, но ограничился помощью и советами. Нанял крепкое судно, набрал охрану из надежных людей, и сам отплыл на борту до рейда в виду крепости Ленкорань. На берегу пристроил Носкова к огромному каравану, что отправился в Исфаган. Несколько десятков купцов, каждый с личной охраной, составили огромный кочевой город. Вместе им были не страшны никакие разбойники, кроме разве что сарбазов[2] – солдат армии самого шаха. На случай такой неприятной оказии Новицкий снабдил Носкова фирманом, одновременно пропуском и охранной грамотой.

Большего он сделать не мог, а потому, едва проводив императорский дар в сухопутный неблизкий путь, сам поскакал в Тебриз. С ним были полдесятка казаков и Темир, последний из трех братьев, что выручили Сергея из плена, увезли от мести страшного Абдул-бека. Старшие – Мухетдин и Бетал – погибли в стычке. Темир был ранен, разбился и с тех пор ходил, припадая на левую ногу, негнущуюся в колене. Новицкий чувствовал вину перед юношей и предложил тому место рядом с собой. Темир с радостью ухватился за возможность вести жизнь равно безбедную и беспокойную. Он быстро схватил основные русские фразы и сделался Новицкому одновременно проводником, телохранителем, денщиком. При том Сергей держал себя с парнем будто бы с младшим братом, не позволяя себе высокомерия и по чувству, и по рассудку.

Он был рад найти надежного спутника, потому как Атарщиков отказался ехать с ним дальше. Старый казак, что сопровождал Сергея во всех путешествиях, заявил напрямую, что дальше Дагестана забираться больше не будет.

– Года, Александрыч, уже не те. Я же, считай, тебя лет на двадцать старее. Вы уж там с Темиркой корячьтесь, а я, видать, свое по земле отбегал. Доживать буду в станице, постреливать помаленьку. Фазанов там, оленей, может быть, кабана, если уж подфартит. А в человека целить, чувствую уже – грех…