А война все грохочет

Николай Михайлович ПОЧИВАЛИН

А ВОЙНА ВСЕ ГРОХОЧЕТ

В первые я увидел его лет десять - двенадцать назад.

Не мешая, он стоял в булочной неподалеку от дверей, белозубо улыбался и что-то говорил всем выходящим. Я удивленно прислушался: - Всегда, никогда. А птицы летят. Самому комдиву доложу. Праздник, выходит. Потому, что не пришли...

Все это было произнесено подряд, без всяких пауз, на одной, какой-то доверчивой и доброжелательной интонации. Не смея почему-то ни уйти, ни остаться, я без надобности перекладывал в сумке хлеб и батоны, с жутковатым любопытством поглядывал на этого человека. Если б он даже молчал, все равно невольно привлек бы внимание. Видом своим: у него были черные блестящие волосы с белыми висками и совершенно юношеское розовое лицо; одеждой своей: незастегнутое короткое пальтецо - в конце войны да и после нее такие шили из английских шинелей, перекрашивая их; трикотажные шаровары и высокие солдатские ботинки с сыромятными ремешками вместо шнурков. Наискосок, через плечо, на скрученной тесемке висела холщовая котомка: побирается, что ли? Оказалось - нет. Жалостливо вздыхая господи, воля твоя! - бабка подала ему сдобную булочку, - все так же белозубо улыбаясь, он отложил булочку на стол для покупок, быстро произнес несколько бессвязных фраз. Из-под крылатых бровей темно-карие глаза его смотрели, ни на чем не задерживаясь, - мимо всего и бездумно.

Показавшаяся в торговом зале заведующая булочной, с которой я, как завсегдатай, раскланивался, объяснила: - Офицер - на войне его так... Девчонки мои приветили его разок - чаем напоили. Вот он теперь и ходит.

То несколько дней подряд, то с месяц не показывается. Он тихий так. С матерью живет. - В белом халате, немолодая и полная, она помолчала, жестко, горько ли поджав бледные некрашеные губы, позвала: - Вася, иди чай пить.

Словно только и ожидая приглашения, человек часто и мелко закивал, радостно зачастил:

- Чай, чай, чай, чай! - Он проворно растянул холщовую котомку, извлек из нее зеленую эмалированную кружку. И негромко, каким-то ребячьим голосом запел:

Бропя крепка, и танки наши быстры!..

Меж лопаток у меня потекли холодные мурашки; я выскочил из булочной, не узнавая погожего майского утра - зеленого, солнечного, с бесшабашным птичьим ликованием: все вдруг утратило свою яркость, странно поблекло, притихло, в ушах и где-то еще внутри звучал, не отпуская, один-единственный ребячий чистый голос, бесстрастно и бездумно поющий о крепкой броне и быстрых танках. Как отчетливо помню и это ощущение: собственные радости, огорчения и заботы показались незначительными, досадно мелкими, даже - неприличными...

Потом я видел этого человека еще несколько раз; однажды летним воскресным днем встретил его на центральной улице: в легкой рубахе навыпуск, в мягких тапочках, с неизменной, через плечо, холщовой котомкой, он шел, непрерывно говоря и улыбаясь, и оживленная нарядная толпа, затихая, послушно расступалась перед ним. В булочную я стал ходить не утром, а попозже, когда его уже там не бывало - убедив себя, что по времени удобнее, а на самом деле, следуя эгоистичному и разумному инстинкту самоохранения, без чего, вероятно, жизнь была бы и немыслимой...

...А сегодня в булочной я буквально налетел на него - сразу же узнав и одновременно, в ту же первую секунду, засомневавшись: он ли? На нем было памятное пальтецо-шинелька, те же неизносимые солдатские ботинки, зашнурованные сыромятными ремешками, та же, наконец, холщовая, с кружкой, котомка через плечо, но некогда глянцево-черные волосы, только с висков побеленные, серебрились так густо, что казались теперь грязносерыми. И тем разительнее выглядело его лицо - по-прежнему молодое, по-юношески свежее, с доверчивой ложбинкой на подбородке. Он, как обычно, улыбался и, сверкая великолепными зубами, говорил, говорил, вовсе не заботясь, есть кто рядом или нет.

Девчата-продавщицы в нашей булочной много раз за эти годы менялись, а заведующей работала все та же полная, нынче уже пожилая женщина, запоздало начавшая пудриться и краситься.

- Что ж, Вася, пойдем чай пить, - устало и ласково пригласила она и осведомилась у стоящей рядом старушки в темной шали: - Может, и вы, Анна Трофимовна?

- Благодарствуй, голубушка, - кротко отозвалась та, крученые кисти ее старинной шали при легком поклоне дрогнули, качнулись. - Я уж тут подожду.

Довольно бормоча, Василий ушел с заведующей, неся в одной руке ушанку, а в другой наготове зеленую эмалированную кружку; проводив их взглядом, старушка вздохнула, задержала на мне светлые, размытой синевы глаза, окаймленное краями темной шали, лицо ее было рыхло, изрезано морщинами.

- У каждого, похож, своя кручина, - простои раздумчиво сказала она, имея в виду, как почему-то показалось мне, и привечавшую Василия заведующую булочной, а возможно, и многих других: ибо, в самом деле, разве мало вокруг людей, у которых при внешнем благополучии тоже есть свои горести, свои боли?