ВОВа

Посвящается севастопольцам, крымчанам — патриотам воссоединенной России и воссозданного на ее базе Союза.

С верой, надеждой, любовью к читателям — патриотам России, Союза.

Александр Круглов

(ВОВа — ветеран Отечественной войны.)

Жену свою Иван Григорьевич Изюмов потерял лет восемь назад, в одночасье. Сердечница, хроник, не выдержав простого укола, она под иглой умерла. Не считая погибшего на фронте отца, до нее Изюмов никого из родных не терял, а тут вдруг ушел самый преданный и беззаветно любивший его человек. И хотя до этого он нередко обижал жену, частенько ей изменял, теперь почти каждый день являлся на кладбище и, исступленно уставясь в могилу, подолгу молча стоял перед ней на коленях. А вернувшись домой, с небывалой прежде тоской, с нетерпением встречи ночами с женой ожидал. И она в полубредовом тяжком сне являлась ему. И не было счастью границ от того, что вот она — ожила, опять рядом с ним. И впервые столь остро почувствовал он незримую тонкую грань между жизнью и смертью, чью-то над нами беспредельную власть, дыхание вечности. И только теперь вдруг серьезно, напряженно задумался (не умозрительно, не абстрактно, как раньше случалось не раз), а вполне допуская, веря, почти ощущая уже, что нечто такое, какая-то всевышняя сила, какая-то разумная власть надо всеми и всем все-таки есть. И это она продолжает, пусть и во сне, но так же, как и при жизни жены, созерцаемо и ощутимо связывать их. Но ночных этих встреч едва хватало на то, чтобы успеть удивиться, жадный восторг испытать. А после них еще нестерпимее мучила совесть — за несправедливости, которые походя, не замечая того, он допускал по отношению к Любе, за постоянное нищенство и неустроенность всей ее совместной с ним жизни — по его, мужа, вине: так и не сумевшего, не захотевшего принести в жертву жене, детям, семье свои идеалы, свободу и просто привычки. Но беспощадней всего терзался он тем, что, как ему казалось теперь, не случайно жена вдруг взяла да и покинула жизнь, нет, не случайно. Ведь все с того началось, что она нежданно-негаданно прознала о его давней, уже вошедшей в привычку, устоявшейся связи с Марыськой. С полным набором выпиравших из-под платья соблазнов, красивая и озорная брюнеточка эта была намного моложе жены и тем более его самого — девочка совсем. И жила Люба с тех пор, ожидая, что Ваня того и гляди возьмет да и бросит ее, а с ней и сына — Олежку.

Сразу после войны так же поступил и Любин отец. И это занозой, видно, засело в ней навсегда. И как ни пыталась Люба отвратить Ивана от юной любовницы, он продолжал жить с обеими. Гнев, ненависть, отчуждение к мужу, за ними безысходность, видать, охватили ее. И вот взяла и ушла. Словно уступила место другой.

«Господи, — думая так, убивался Иван, — из-за меня ведь, по моей вине она померла. По моей! Я, я виноват!» И ночами, в одинокой охотничьей горной избушке, уткнувшись в подушку лицом, или дома, упав головой на упругую Марыськину грудь, вдруг начинал покаянно и горько рыдать, да так, что принявшись его утешать, и Марыська пускала слезу. Значит, тоже терзалась и свою ощущала вину.

Все это было главной, хотя и скрытой, подспудной причиной того, что поженились они только теперь, в этом году, спустя после Любиной смерти почти восемь лет. И знал об этом старший инструктор высшего партийного контрольного органа <КПК — Комитет партийного контроля при ЦП КПСС. Проверял соблюдение коммунистами партийной и государственной дисциплины, рассматривал апелляции на решения об исключении из партии и партийных взысканиях.> Геннадий Евгеньевич Градченко, как и о прочих подробностях из личной, интимной жизни Изюмова, разумеется, не из казенных бумаг, и даже не из тех, что по спецзапросу прислали ему не очень теперь популярные службы.

Главным источником самой что ни на есть деликатнейшей информации об Изюмове был сам Изюмов — его романы и повести, рассказы и очерки. Они так и полнились фактами его собственной биографии, радостью плоти, душевной тоской и были написаны так откровенно и искренне, что читателям, хорошо знавшим его, порой становилось даже неловко. Образные описания эти в сопоставлении с документами и явились тем живым материалом, из которого старший инструктор и сложил достаточно точный и полный словесный портрет подопечного, а заодно и некоторых из тех, кто послужил для автора прообразом книжных героев. И выходило, что Марыська — «западенка, бендеровка», как с шутливой издевкой прозывал Иван Григорьевич молодую жену, была почти вдвое моложе его, ВОВы — ветерана Отечественной войны, даже моложе, чем изюмовский сын, которому тоже сгодилась бы в жены, а старшему внуку, может, и в сестры.