Вот так уходит день от нас, уходит безвозвратно

Днем и ночью вращается земля вокруг своей оси, как червь на крючке.

В лучах солнца, во тьме, днем и ночью — все вращается и вращается.

Мы с Конни и Давидом частенько заглядывали в секонд-хенд Армии спасения на улице Томтебу и что-нибудь покупали у старого педика-продавца. Мы перебирали все, что висело на вешалках, перекапывали содержимое ящиков — старые футболки, водолазки, рубашки, кожаные куртки, кители в стиле сороковых-пятидесятых…

Потом мы часами сидели в кафе «Мадлен», тайком подливали себе кофе из кофеварки, курили «Житан» и «Кэмел», до дыр зачитывали «Тошноту» Сартра, «Постороннего» Камю, «Процесс» Кафки, «Фальшивомонетчиков» Жида, «Дневник вора» Жене, «Беглец пересекает свой след» Сандемусе и «Степного волка» Гессе.

«Степного волка» мы особенно любили.

Книги мы покупали в букинистических лавках, одежду — в секонд-хендах. На вертушке мы крутили Ду Рида и Дэвида Боуи, купленных на музыкальных развалах. There’s a Starman waiting in the sky[2].

Все, что мы имели, было бэушным, сильно поношенным и потертым, но мы не задумывались, что до нас всем этим владел кто-то другой. В одном мы были уверены твердо: мы первые. Таких, как мы, еще не было.

Сцена медленно приближалась к нам. Мы все еще были сокрыты тенью, но уже скоро нас должен был осветить свет рампы, и мы должны были засиять в лучах солнца.

Сосед сверху купил своим детям караоке. И это настоящая катастрофа.

Дети поют целыми днями, включая колонки на полную мощность.

А по субботам их родители напиваются — и начинают петь сами.

Тоже на самой большой громкости.

Причем у них есть только одна кассета для караоке. «I will always love you»[3] Уитни Хьюстон.

И так — раз за разом, день за днем, ночь за ночью — «а-а-ай уилл олуэйз лав ю-у-у-у» на полной громкости. А голоса при этом — один кошмарнее другого.

Хоть бы она сдохла уже, эта Уитни Хьюстон!

Сосед снизу держит канареек. Штук десять, не меньше.

Когда наверху заводят караоке, канарейки начинают верещать.

Между птицами и Уитни Хьюстон живет Пия. Здесь проходит ее жизнь и отсюда ее в любой момент могут выселить.

Дом построен в восьмидесятые годы. Три стены из четырех — бетонные, и в них невозможно вбить гвоздь.

Поэтому картины у Пии стоят на полу возле стен. Кажется, что она только что сюда въехала или, наоборот, собирается переезжать.

Да так оно и есть. Не только жилье у Пии временное. Вся ее жизнь — временное явление.

Ее душа похожа на огромный холодильник в съемной квартире. Уж сколько раз она пыталась забить холодильник мороженым, но все без толку…

Сейчас Пия пребывает в настроении «мне-уже-за-тридцать-а-я-до-сих-пор-не-замужем-надо-успеть-родить-пока-еще-не-поздно».

Пии уже за тридцать, а у нее даже нет своего угла. Тринадцать лет она переезжает с одной съемной квартиры на другую.

Крадучись выходит на лестничную площадку, тайком спускается в прачечную, невидимым призраком проскальзывает в подъезд.

«Ищу квартиру: В центре. Не новостройка. 3–4 комнаты. Высокие потолки с лепниной. Балкон. Камин. Недорого. Имеется: 1-ком. кв. в Зап. Флемингсберге. Тел.: ххх-хх-хх. Спросить… Чего там спрашивать, пересплю с кем угодно за квартиру, без посредников!»

Люди в этом мире делятся на доноров и реципиентов. Реципиенты — это старики, инвалиды и безработные.

Именно для них предназначена дневная программа телевидения. Повторы передач, невозможное старое шведское черно-белое кино и прямые трансляции парламентских заседаний. Реципиентам приходится довольствоваться тем, что им дают.