Воспоминания о XX веке. Книга первая. Давно прошедшее. Plus-que-parfait

Начало собственной жизни человек не помнит. Конец – пока живет – не знает. В этом смысле строчка Блока «жизнь – без начала и конца» обретает особую значительность.

Самые ранние воспоминания отрывочны и случайны, выбор их нашим сознанием не истолковал бы и Фрейд. Но есть некие вспышки памяти, которые, бог весть почему, становятся точками отсчета былого и будущего, цезурой между минувшим и грядущим. К одному такому «перекрестку памяти» я возвращался постоянно – еще задолго до того, как начал мемуары «Сложное прошедшее», книгу, которая и сама теперь принадлежит прошлому.

Но уже в той – отделенной от нынешнего времени двадцатью годами – книге я писал о неизменном пристрастии к картинке давно минувших времен.

1947 год, осень, темный вечер; подъезд некогда респектабельного доходного дома начала XX века на углу Бородинской и Загородного.

Война кончилась совсем недавно, из памяти – не ушла, даже словно бы длится неутихающим дальним эхом. Мне – четырнадцать. Сумеречный блеск старых мозаичных плиток и керамического, в манере модерна, сто лет не топившегося камина в нечистом, пахнущем кошками и этим особым холодным и отстраненным «ленинградским» запахом вестибюле, а там, за распахнутой дверью, «огни большого города», и даже такой обычный для Ленинграда ливень кажется веселым, он звонко бьет о тротуар, дробя в брызгах свет желтых фонарей, словно зовет не бояться нарядных, искристых струй; все это сказочно, похоже на кино и книжные романтические приключения, и «прелестные незнакомки» улыбаются из-под зонтиков. Я иду куда-то, любой случайный фильм в убогом кинотеатре может обернуться открытием, вся жизнь впереди – мерцающая, как дождь, как тьма – таинственная.

Где начала, где концы? Уже тогда я много, мучительно, испуганно, страстно мечтал и размышлял о жизни, угадывая собственную отчужденность от нее – ощущение, а потом и знание, превратившееся в диагноз, понимание того, насколько отличаюсь я от других людей.

Да, мне – четырнадцать, и за спиной по крайней мере десять сознательно прожитых лет, в которые вместилось, по сути, все, что сделало меня – мною. Я уже не отрок, еще не юноша, обо всем мечтаю, прочел много книжек (вероятно, слишком много для своих лет) и живу в мире, которого совершенно не понимаю, которого боюсь, но люблю с болезненным романтическим пылом. Впрочем, тогда-то я был уверен, что в жизни разбираюсь недурно: избыточное книжное знание застило очи. Плоды этого знания бывают, однако, щедрыми, делают жизнь глубже, богаче, хотя отнюдь не радостнее или проще. Пушкинское «я жить хочу, чтоб мыслить и страдать» вовсе не кажется мне поэтической фигурой, – по-моему, это самое простое и жесткое определение судьбы и долга мыслящего человека.

Я хочу написать книгу решительно обо всем, что представляется мне важным в том мире и времени, в которых я жил, о книгах и людях, о себе; о тех, кто соприкасался с моей судьбой, о героях моих и не моих книг – словом, о том, из чего состояла лава, которая меня несла, грела, обжигала, пугала и помогала выживать.

Жизнь и на своем излете сохраняет ту же неведомую протяженность. Начало и исход схожи: текущее мгновение плюс вся жизнь. Только в молодости жизнь впереди, в старости – позади: вот и вся разница, неумолимая и ясная. И чем бы ни грозило будущее – часть испытаний уже позади. И сколько есть того, что никто уже у меня не отнимет.