Восковое яблоко

ВОСКОВОЕ ЯБЛОКО

Дональд УЭСТЛЕЙК

Моей матери.

По вагону шел проводник, выкрикивая на ходу: “Кендрик! Кендрик!” Я посмотрел на него, потом в окна – на белые, обшитые досками дома, стоящие на тихих улочках за густыми кронами деревьев. На задних дворах виднелись такие же белые, обшитые досками гаражи, двери которых открывались наружу, а не поднимались автоматически. В одном из ближайших дворов несколько мальчишек привязали к дереву малыша, делая вид, будто разводят у его ног костер. Ребенок орал от ужаса, мальчишки хохотали, и весь этот шум перекрывал отчаянный лай собаки, которая вставала на задние лапы и прыгала вокруг дерева – кажется, это была помесь немецкой овчарки с кем-то еще.

Пейзаж за окном постепенно менялся: дома становились все более убогими и ветхими, за ними последовали выстроившиеся в ряд магазинчики, а потом на передний план выплыл вокзал и закрыл обзор. Я поднялся, взял чемодан и пошел к выходу по полупустому вагону, пока поезд медленно подходил к перрону. Я находился в двух часах езды от Нью-Йорка, но мне казалось, будто я очутился в сотнях миллионов миль от дома. Сойдя на деревянную платформу – кроме меня из вагона здесь вышел только один пассажир, – я прошел через старую тяжелую дверь в здание вокзала.

Слева была билетная касса. Повинуясь внезапному порыву, я подошел к ней и спросил у сидящего за окошком мужчины, когда ближайший поезд на Нью-Йорк. Он сказал, никуда не заглядывая:

– В шестнадцать десять. Еще не было и половины двенадцатого.

Вернулся бы я, если бы был подходящий поезд? Возможно, не знаю. Дома меня никто не ждал: Кейт и Билл, наверное, уже уехали на Лонг-Айленд. Целый месяц я был бы предоставлен самому себе. Кейт незачем было знать об этом, пока она не вернется. А тогда уже не имело бы смысла снова отправлять меня в “Мидуэй”.

Может, так оно было бы и лучше, если учесть, как все обернулось? Вот уж действительно бессмысленный вопрос. В этой жизни ничто не имеет значения и ничто не бывает лучше или хуже.

По другую сторону вокзала, у края тротуара, стояли четыре одинаковых оранжево-серых такси. Какая-то девушка, нагруженная чемоданами, теннисной ракеткой, шляпной коробкой, пакетом с покупками и плащом, – наверное, она ехала домой на каникулы, – с трудом усаживалась в первую машину. Я подошел ко второй. В ней не было ни счетчика, ни информации о плате за проезд.

Водитель, коренастый мужчина с пушистыми рыжими усами, спросил:

– Куда?

– А тариф? – поинтересовался я.

– Зависит от того, куда вам надо. Адрес был записан на клочке бумаги, который лежал у меня в кармане рубашки, но доставать его было незачем:

– Норт-Лорел-авеню, 27.

Он скривил губы, изучая меня в зеркало заднего вида и, вероятно, стараясь угадать, на сколько потянет клиент.

– Два доллара, – наконец произнес он.

– По-моему, это слишком много, – возразил я. Водитель с важным видом пожал плечами:

– Это норма.

– Нет уж, это чересчур.

– Можете попытать счастья в другом такси.

Никто из пассажиров, приехавших тем же поездом, не воспользовался такси, и две другие машины еще стояли у края тротуара позади нас.

– Хорошо, – ответил я и приготовился вылезти из машины и вытащить на тротуар свой чемодан.

Я едва успел открыть дверь, как он с раздражением проворчал:

– Ну а по-вашему, сколько?

Я понятия не имел, сколько, так как никогда не бывал в Кендрике, но не мог бы сильно ошибиться, уменьшив цену наполовину.

– Один доллар.

Он повернулся на сиденье, чтобы посмотреть на меня, не прибегая к помощи зеркала.

– Вот что я сделаю, – произнес он. – Я поделю разницу с вами.

– Полтора доллара, – сказал я.

– Верно.

– Включая чаевые, – добавил я.

– Чаевые? – Он поднял бровь и усмехнулся. – Это вам не Нью-Йорк. Закройте дверь. Я ваш за полтора доллара.

Наш путь пролегал по узкой густонаселенной центральной улице: по обе стороны – стоянки для автомобилей, в каждом направлении – только одна полоса, по которой медленно ползли машины. Вдоль улицы рядами тянулись магазины: магазины женской одежды, располагавшиеся в кирпичных зданиях девятнадцатого века, но явно желающие выглядеть более современно, магазины бытовой техники с грязными витринами, забитыми стиральными машинами, дешевые лавчонки, торгующие всякой всячиной, которые можно поменять местами с любыми такими же из любого другого города, и никто ничего не заметит.

Миновав центр, мы попали в негритянский квартал: старые двухэтажные домишки с покосившимися балконами и смутным воспоминанием о том, что их когда-то красили, тощие, кожа да кости, грязные дети, бегающие стайками, – даже деревья с наполовину ободранной корой казались здесь тощими. Среди допотопных автомобилей, ржавеющих во дворах перед домами, я вдруг с удивлением увидел темно-голубой “фрейзер”.