Вопли

О русском символизме сказано немало и написано предостаточно, тем не менее Дмитрий Николаевич Чухонцев утром в понедельник сидит на кухне и пытается строчить статью о символизме в журнал «Вопросы литературы». В сокращении этот журнал именуется «Вопли», а читают его люди «не от мира сего».

Дмитрий Николаевич один из них. Он последовательно закончил школу, филологический факультет Причерноморского университета, аспирантуру, написал и защитил диссертацию и, загробив остатки молодости, к тридцати четырем годам сделался тем, чем он есть, – специалистом по русскому символизму, доцентом кафедры русской литературы, «филолухом царя небесного» – так он сам себя называет, и «пушкинистом» – так называют его во дворе.

В этом дворе не читают «Воплей» и не знают, что статьи о символизме надо не писать, а именно строчить утром на кухне, запивая каждый абзац глотком холодного чая. Начинать нужно с любой бессмысленной фразы, например: «Конец XIX – начало XX вв. – сложный и интересный период истории русской литературы…», а потом, не задумываясь, конспективно излагать содержание собственной кандидатской диссертации – то есть строчить, не исправляя и не останавливаясь.

Остановишься – и утро пропало. Задумаешься, закуришь, подойдешь к окну, посмотришь с вершины спуска имени Добролюбова на ржавую протекающую крышу родного университета, на сентябрьский пожелтевший город – и все пропало. Вспомнишь, что все твои юношеские мечтания и вопли уже воплотились в жизнь, что молодость прошла в классах, аудиториях, библиотеках, на кафедрах и в общагах; вспомнишь три потока прекрасных студенток, которых ты должен то ли обучать символизму, то ли символически учить днем, вечером и заочно, – вспомнишь, полистаешь потрепанный синий том любимого Александра Блока и поймешь, что всю оставшуюся жизнь тебе придется заниматься черт знает чем – тем, о чем мечтал в юности: Литературой с Большой Буквы.

Дмитрий Николаевич не хочет признаваться, что ему стало скучно жить и что он делает что-то не то. Возможно, он устал от приемных экзаменов и от сельскохозяйственных работ с прекрасными дамами, которые путают Блока с Бальмонтом и Бельмондо… Как вдруг раздается звонок, и Дмитрий Николаевич, довольный тем, что его оторвали от статьи и от скучных мыслей, спешит открыть дверь и узнать: кого это принесло с утра?

Перед ним на лестничной площадке стоит нечто, что можно условно назвать «фигурой». Она не имеет никакого отношения к Литературе, а поднялась сюда без лифта на девятый этаж из низов самой Жизни. Фигура одета в помятый костюм при галстуке и обута в сандалеты на босу ногу – как видно, с похмелья забыла натянуть носки. Она делает героические усилия стоять ровно и произносить слова как можно отчетливее.

– Пушкиништ… я ижвиняюшь… – произносит фигура. Она собирается что-то еще сказать, но умолкает и с проникающей надеждой заглядывает в глаза Дмитрия Николаевича.

– Я вас слушаю, – подбадривает тот.

Фигура очень довольна тем, что ее слушают, а еще больше, что к ней обращаются на «вы». Она тут же переходит на «ты», блаженно заплетая языком (эти звуки трудно передать, их надо слышать):

– Пушкиништ, ижвини меня… Лифт, шволочь, не работает. Ижвини. Ешть чейлоншкий чай…

– Спасибо, не требуется, – разводит руками Дмитрий Николаевич, не очень понимая, откуда это незнакомое похмельное чучело узнало, что он «пушкинист».

– По дешевке… чейлоншкий… – настаивает фигура. – Жделай мне одолжение… Шкажали ребята, что пушкиништу чай нужен… наштоящий, чейлоншкий…

Дмитрию Николаевичу, как и всякому русскому символисту, становится «жаль человека». Ему также импонирует, что этот спившийся люмпен-интеллигент в галстуке на босу ногу целенаправленно поднимался на девятый этаж именно к нему – мол, ребята сказали, что пушкинисту чай нужен, сидит пушкинист без чая… И хотя Чухонцев знает, что «настоящий чейлоншкий чай» привозится не с Цейлона, а воруется за три квартала отсюда на чаеразвесочной фабрике, по ему «жаль человека», и он решает человеку помочь:

– Сколько стоит твой чай?

– Рубль! – твердо отвечает люмпен-интеллигент.

– Что же ты купишь утром за рубль? – удивляется Чухонцев такой дешевизне.

– Пару пива… – хрипит фигура и показывает, что с утра он, кроме пива, «ни-ни».

Фигура получает свой рубль, благодарит: «Шпашибо!» – и, забыв отдать чай и обтирая костюмом стены, отправляется в трудный путь вниз по лестнице; а Дмитрий Николаевич возвращается на кухню и перечитывает первую фразу: «Конец XIX – начало XX вв.– сложный и интересный период истории русской литературы…»

Он вносит поправку: «сложный и интересный» меняет на «интересный и сложный». Закуривает. И вдруг наконец-то чувствует, что его природный вкус взбунтовался и не позволяет ему строчить схоластическую халтуру в академические «Вопли». А напишет он сегодня животрепещущее эссе о русском символизме в стиле самого символизма!.. Напишет, если его не замордует звонками эта фигура из горьковского «На дне» – опять звонит! Значит, вернулся, чтобы отдать чай.