Внесение младенца в дом

От младенца до лихой б…дюги,/ от палат до срамного жилья,/ от Кремля до самой до Калуги/ выросла ты, матушка моя./ То ли ты обжора, то ли плесень,/ то ли тесто в кадке окружной?/ Мама, ты ведь знала много песен,/ ездила в карете расписной./ Но, как жаба, к старости раскисла,/ щеки надуваешь, жрешь казну./ Заколдованная Василиса,/ выданная замуж за страну./ Но не снять асфальтовую шкуру,/ не вернуть тебя, душа моя./ И никто тебя не любит, дуру./ Только я, похоже, только я.

Моя Москва — это Москва в пределах Третьей кольцевой дороги. Мой прадед пришел в Москву из Твери. А прабабка из Нижнего Новгорода. Прабабка поселилась у брата на Татарской. Татарская — потому и Татарская, что жили там, в основном, татары. Они не умели говорить по-русски, и прабабушка постепенно выучила татарский язык. А где жил прадед — не знаю, скорее всего, на Синичке, возле нынешней Авиамоторной. Там были бараки туполевцев. В Москве предки встретились и поженились. «Познакомила нас, подружила в этот радостный вечер Москва!» Только фильм «Свинарка и пастух» вышел в сорок первом, а прадед Григорий Павлович Балалыкин и прабабушка Мария Ильинична Зимина познакомились в начале двадцатых годов. В год смерти Ленина у них родилась дочь.

Прадед работал на Туполевском заводе и очень скоро стал начальником транспорта. О, это положение! Туполевцы построили себе дома — первые настоящие жилища, пятиэтажные многоподъездные дома за спиной у метро «Бауманская». Коммунальные квартиры, длинные дворы. Вот — Москва. Это и есть Москва. Она там еще и сейчас порой проявляется из солнечного осеннего воздуха — настоящая Москва начала XX века. Появляется и вдруг преображается в сталинскую монументальную Москву тридцатых-сороковых. Повернись на запад — там до Кремля пешком двадцать минут. Там — Старая Басманная, Разгуляй, Елоховский Богоявленский собор. Там — церковь Никиты Мученика, где Пушкин 23 августа 1830 года отпевал своего дядюшку Василия Львовича, оставившего после себя двух незаконнорожденных детей от любимой женщины и давшего им фамилию Василевские. Напротив — походные палаты Василия III, в глубине сада Баумана — флигель, где доживал Чаадаев; там — усадьба Голициных, там — Куракина, там — громадный особняк умницы Мусина-Пушкина. Не уберег Алексей Иванович «Слова о полку Игореве». Много чего еще сгорело во французском пожаре. Там — проживал и работал Карамзин, там — учился мальчиком Достоевский, там — юношей Аксаков. А этот образец классической архитектуры с белыми колоннами — дом Муравьевых-Апостолов.

В XVII веке это лихие места, забегаловки, трактирчики — по-старому фартины, общедоступные кружала (вдалеке от города — чтобы не в Москве терять божий вид, а за ее пределами, тут — в трактире «На Разгуляе»).

Елоха-Ольха. Ольховец Ручей/ убран в трубу. Отзвук речей./ Купол с Елоховского собора сияет словно Бог отраженный./ Где-то здесь родился Василий Блаженный./ В соборе спит Алексий-митрополит./ Сам спит, а душа у него болит./ На парапете бессвязная речь кликушкина./ На дверях доска о крещенье младенца Пушкина.

Его, этот собор, решено было снести. Были назначены дата и время: после заутрени, 22 июня 1941 года. Провидение вмешалось.

Повернись теперь на юг — вот тебе и Кукуй. Немецкая слобода. Петр I вышагивает к своим немцам. В потешные сани запряжены несчастные обритые старики.

Повернись на восток. Там никакая не Бакунинская — это она сейчас так называется, а раньше — Большая, а с XVIII века — Покровская. Масленичные гулянья, пасхальные объятия и триждыцелования, яички крашеные — у кого краше, разноцветные одно-, двухэтажные домики. Прямиком улица ведет на царское село Рубцово. А село это в двух кварталах — не доезжая Электрозаводского моста, — прямо там, где красуется белой бледной розой церковь Покрова Пресвятой Богородицы. Первый Романов на престоле — царь Михаил Федорович — живет в Рубцове, пока ему ремонтируют Кремль. Строит храм в честь победы над поляками, разбивает первый в Москве розарий. Десять лет в середине XVIII века в приходе Покровской церкви живет Александр Васильевич Суворов.

А ты стоишь в том дворе, где обитали четыре поколения моей семьи. Меня сюда принесли из роддома. Мама — тощая, как пятиклассница — бегала к Елохе, там тоже жила роженица, у которой было лишнее грудное молоко. Меня нелегко было прокормить. Крупная. Когда молоко заканчивалось, я орала. И тогда мать оборачивала белой тряпкой бутылочку с водой, и я всасывала эту воду залпом, так и не заметив обмана. Во дворе качалки, качели и конструкции непонятного назначения. На них вешали ковры, выбивали палкой, и пыль оседала на белый московский снег, словно серая мука на доску для пирогов. Всегда приглушенный дневной свет, словно солнце тут экономит свою энергию.