Вне поля зрения

Фоули еще не приходилось бывать в такой тюрьме, где можно было бы подойти вплотную к ограде, не опасаясь быть застреленным. Данным наблюдением он и поделился с надзирателем, которого все звали Пупом, — так, чтобы разговор поддержать. Они стояли в тени между часовней и сторожевой башней из красного кирпича — из него были построены все здания тюрьмы — и смотрели в сторону спортивного поля. Около семисот зеков, выстроившись вдоль ограды, наблюдали, как игроки двух команд в одинаковых тюремных робах и без защитных щитков пытаются втоптать друг друга в землю.

— Это они так агрессию выпускают, — сказал Фоули. — А что еще делают, знаешь?

— Ты о чем? — не понял Пуп.

Такого тупого надзирателя Фоули встретил впервые, хотя сделал две ходки в тюрьмы штатов и одну — в федеральную. Это не считая полудюжины мелких задержаний.

— Да они же Суперкубок разыгрывают, — пояснил Фоули. — Делают вид, что находятся на стадионе «Сан-Девил» и что сегодня — следующее воскресенье. Причем обе команды играют за «Далласских ковбоев».

— Дерьмо, а не игроки, — заметил Пуп.

Фоули повернулся и посмотрел на профиль надзирателя, на козырек фуражки, нависший над солнечными очками. Светло-коричневая рубашка с погонами, такие же брюки, портативная рация и фонарик на поясе, никакого оружия. Роста они были одинакового — шесть футов один дюйм, — но если темно-синяя роба, в которую было облачено стройное тело Фоули, нигде не топорщилась, у Пупа в районе талии висело сорок фунтов лишнего веса — форменная рубашка обтягивала этот пузырь, как пленка — сосиску. Фоули предпочел вернуться к наблюдению за игрой.

Шустрый черный паренек вышел под пас, но был сбит с ног не менее шустрым и таким же черным защитником. Из белых играли только несколько сумасшедших байкеров, которым хватало безбашенности и силы, — да и они не играли, а просто молотили друг друга кулаками. Латиносы в игре не участвовали, все стояли вдоль ограды, за исключением двоих, которые нарезали круги против часовой стрелки вокруг поля. Во всех без исключения тюрьмах заключенные, выйдя на прогулку, почему-то двигались против часовой стрелки. Всегда. Эти двое пробегали десять миль каждый день, без выходных. Добежав до ближней к Фоули стороне поля, они перешли на шаг.

Хосе Чирино и Луис Линарес, Чино и Лулу, «муж» и «жена», оба небольшого роста, и оба осуждены на двадцать пять лет за убийство. Фоули пристально следил за тем, как они, лениво перебирая ногами, идут вдоль линии зрителей.

Прошло еще около минуты, прежде чем он произнес:

— Кое-кто хочет уйти отсюда. Что мне перепадет, если я скажу, где и когда?

Пуп повернулся и прищурившись посмотрел на него сквозь очки, — очевидно, именно так он определял, говорит зек правду или вешает лапшу на уши.

— О ком конкретно мы говорим?

— Все имеет свою цену, — ответил Фоули, словно не замечая надзирателя.

— Я же приношу тебе выпивку.

— И делаешь на этом неплохие деньги. — Фоули обернулся. — Нет, мне нужен покой. Поверь мне на слово, в более дерьмовой тюрьме я еще не бывал. Общий режим, а все зеки — опасные преступники.

— И ты один из них.

— Если я и был таковым, то давно остепенился. Да ты сам посмотри, они все — одной злобной породы. Я же насилие презираю, преступления совершаю по привычке, поэтому меня и упрятали сюда до старости, чтобы не взялся за прежние дела на свободе.

Пуп все еще не сводил с него прищуренных глаз:

— Решил стать стукачом?

— Это оправданно, если хочешь обеспечить будущее. Я даю тебе шанс предотвратить побег, ты набираешь очки, получаешь повышение по службе. Тогда как я получаю покой, — надеюсь, ты позаботишься обо мне, пока будешь здесь служить. Не станешь вмешиваться в мои дела, посылать на работу.

Пуп смотрел на него с прежним подозрением:

— Сколько зеков собирается сбежать?

— Я слышал, шесть.

— Когда?

— Похоже, сегодня.

— Кто именно, знаешь?

— Знаю, но не скажу. Пока. Приходи в часовню около пяти тридцати, перед вечерней поверкой.

Фоули смотрел прямо в прищуренные глаза надзирателя. Тот явно пытался прочесть его мысли.

— Ну что, Пуп, хочешь стать героем или предпочитаешь незаметное существование?