Власть и Порок

Полуденное солнце обрушилось на город Коумас с жестокостью кузнечного молота. Оно палило массивные городские стены, защищавшие жителей от набегов кочевников-варваров. Оно обжигало дома, магазины, таверны и храмы. Оно жалило людей и животных, толпящихся в лабиринтах улиц. Но больше всего доставалось голове констебля (бывшего инспектора уголовной полиции) Хэйвея, дежурившего на перекрестке Рыночной и Западной улиц.

Почти обессилев, он поднял руку в универсальном жесте, подразумевающем остановку, и поток экипажей, всадников, повозок и перегоняемого скота, запрудивший Обдирочный переулок, нехотя замер. Затем Хэйвей взмахнул другой рукой, и хаотичная толпа транспорта, нетерпеливо ожидавшая проезда по Западной улице, рванулась вперед и потянулась мимо полисмена. На пару мгновений его заинтересовала подвода с деревянными пивными бочонками, издававшая ужасный скрип, но за ней потянулась казавшаяся бесконечной вереница алармов [2] в сопровождении трех погонщиков, и Хэйвей снова погрузился в покаянные думы.

И поделом. В том, что он оказался на этом посту и медленно истекал потом, был виноват только он сам. Неужели он так никогда и ничему не научится? Доктор не раз предупреждал, что чрезмерное потребление пива вредно для здоровья. И вот доказательство его правоты. На вечеринке в честь зимнего солнцестояния в полицейском участке он хватил лишнего, а в результате встал на пути у суперинтенданта Вейрда, тыкал ему в грудь пальцем и рассказывал, почему тот не пользуется популярностью у большинства подчиненных.

Но если суперинтенданту полиции Вейрду что-то и не нравилось, так это пьяный подчиненный, толкующий об излишнем весе и проблеме неприятного запаха, исходящего от его тела… особенно если это было правдой. В обычной обстановке все это повлекло бы за собой лишь жестокую головомойку. К несчастью, после обвинительной речи Хэйвея стошнило прямо на брюки суперинтенданта. На следующее утро он был вызван в кабинет Вейрда, и тяжелое похмелье усугубилось разжалованием в рядовые и назначением в отряд регулировки уличного движения.

При воспоминании о том дне Хэйвей поморщился и попытался отмахнуться от назойливой мухи, на мгновение забыв, где он находится. В тот же момент из Обдирочного переулка хлынул нетерпеливо ожидавший разрешения поток транспорта, и десяток конных повозок тотчас угодил в самую середину стада алармов, а за телегами двинулась подвода, запряженная парой ревущих быков. Несколько перепуганных животных с пронзительными криками рванули в разные стороны, и Хэйвей, закрыв ладонями уши, устремился в укрытие. У дверей магазина он оглянулся. Как раз в эту секунду еще одна громоздкая повозка столкнулась с быками. Хэйвей в ужасе наблюдал, как колесо подводы раскололось, платформа наклонилась набок и пивные бочонки стали скатываться на мостовую и раскалываться на твердых булыжниках.

Спустя всего несколько секунд движение на перекрестке превратилось в сплошную массу визжащих, блеющих и ревущих животных, ругающихся возчиков и застрявших повозок. Еще пару мгновении Хэйвей раздумывал над возможностью восстановить порядок, но затем веление долга было перевешено глубокой и всепоглощающей верой в судьбу. Он внезапно понял, что карьере полицейского настал конец. После такого оглушительного провала уже не будет возможности вернуться. Что ж, не стоит ждать, пока опустится топор. Гораздо лучше самоликвидироваться.

С чувством, близким к облегчению, Хэйвей повернулся спиной к хаосу и побрел к своей любимой таверне. Теперь, когда решение было принято, оставалось сделать две вещи. Ему требовалось выпить несколько пинт хорошего пива и написать заявление об отставке.

Часом позже Хэйвей удобно развалился за столом в темном углу «Зеленой Мантикоры», отхлебнул от второй кружки темного Старого Застойного пива и рассеянно взглянул на лежащий перед ним листок бумаги. Он сумел добраться до «Дорогой суперинтендант Вейрд, вынужден с прискорбием сообщить, что…», а затем вдохновение иссякло. Не успел Хэйвей задуматься, не поможет ли ему третья пинта пива, как его внимание привлекли громкие голоса в противоположном конце зала. Хэйвей поднял голову и увидел инспектора Раасея (бывшего сержанта), который не без труда прокладывал путь через переполненный зал. Сердитые голоса принадлежали клиентам, которым не понравилось, что Раасей привел с собой в таверну большую оседланную лошадь.