Вивьетта

— Дику, — сказала Вивьетта, — следовало бы ходить одетым в звериные шкуры наподобие первобытного человека.

Екатерина Гольройд отвела глаза от своего рукоделья и взглянула на нее. Это была изящная женщина лет тридцати с прекрасными волосами и спокойными голубыми глазами. Она смотрела на девушку со смешанным чувством сожаления, покровительства и забавного удивления.

— Милая моя, когда мне приходится видеть, как красивая девушка дурачит первобытного человека, я всегда вспоминаю славную мартышку, которую я когда-то знала и которая любила возиться с оболочкой бомбы. Ее хозяин пользовался этой оболочкой вместо пресс-папье, и никто не знал, что она заряжена. Однажды обезьяна ударила ее в ненадлежащем месте — и пропала наша мартышка. Не думайте, что Дик — пустая оболочка.

Сказав это, она вновь взялась за свою работу, и несколько минут тишину летнего дня нарушал лишь звон иголки о наперсток. Вивьетта лениво раскинулась на садовом кресле, любуясь изящными коричневыми туфлями, которые она ловкими движениями ног вертела на некотором расстоянии от своего носа. В ответ на замечание миссис Гольройд она самодовольно рассмеялась грудным музыкальным смехом, гармонировавшим с голубым июньским небом, каштанами в цвету и пением дроздов.

— Мои намерения по отношению к Дику вполне честны, — заметила она. — Мы обручились одиннадцать лет тому назад, и я до сих пор храню его обручальное кольцо. Оно стоит три шиллинга с половиной.

— Я лишь хотела предостеречь вас, — возразила миссис Гольройд. — Всякий заметит, что Дик влюблен в вас, и, если вы не примете мер, Остин тоже в вас влюбится.

Вивьетта снова рассмеялась.

— Но он уже влюбился! Не думаю, что он это сам знает, но он влюбился, это факт. Как забавно быть женщиной, не правда ли?

— Мне думается, я никогда этого не находила, — со вздохом ответила Екатерина. Она была вдова, любила своего мужа, и ее небо все еще оставалось затянутым облаками.

Вивьетта, сразу уловившая в ее голосе нотки грусти, ничего не ответила и снова принялась за созерцание своих туфелек.

— Боюсь, вы — отъявленная маленькая кокетка, — заметила Екатерина.

— Лорд Банстед называет меня чертенком, — со смехом сказала Вивьетта.

Если она и была до некоторой степени кокеткой, ей это можно было простить. Какая женщина, впервые испытавшая волнующее чувство владычества своего пола над мужчинами, может удержаться от желания испробовать эту власть? Ей был всего двадцать один год, ее сердце еще не пробудилось, и она вернулась в дом, где провела свое детство, встретив здесь мужчин, когда-то качавших ее на своих коленях, а теперь склонявшихся перед ней и объявлявших себя ее покорными рабами. Это действовало опьяняюще. Она всегда смотрела на Остина со священным трепетом, как на нечто недоступное девичьей непочтительности. А теперь! Неудивительно, что женская душа ликовала и пела в ее груди.

До отъезда за границу для завершения своего образования она жила в старом, мрачном помещичьем доме, дремавшем на солнце, с того самого времени, как ее, трехлетней сиротой, привезли сюда. Миссис Уэйр, ее опекунша, стала для нее второй матерью; ее сыновья — Дик и Остин Уэйр — стали ей братьями; помолвка в ту пору, когда ей было десять лет, а Дику двадцать один год, совсем не изменила этих братских отношений. Она покинула их веселым, ласковым ребенком. Она вернулась женщиной, стройной, с высоким бюстом, грациозной, обольстительной, чаруя своей ранней зрелостью. Врачи говорили, что в ее жилах течет цыганская кровь. Если это и правда, то примесь эта имела место очень, очень давно, ибо ее родственники гордились своим происхождением не меньше, чем сами Уэйры из Уэйр-Хауза. Однако, при всем том о чем-то экзотическом говорил оливковый цвет ее лица и его овал, заканчивающийся подбородком с ямочкой; о вольной жизни в лесах напоминала ее гибкая фигура и непринужденные движения; ее влажные темные глаза заставляли подозревать нечто жестокое и неукротимое за ее веселой безмятежностью. Екатерина Гольройд называла ее кокеткой, Остин подыскивал ей различные прозвища, черпая их в своей культурной фантазии, а лорд Банстед называл чертенком. Что касается Дика, то он никак не называл ее: его любовь была слишком велика, а словарь его — слишком беден.

Лорд Банстед, их сосед, за три месяца несколько раз просил руки Вивьетты.

— Я не весьма привлекателен, — заметил он в первый раз (он был худосочный, бледный юноша двадцати шести лет), — и мой титул не очень древнего происхождения, должен сознаться. Отец мой просто ученый работник, прославленный химик, знаете, открывший какой-то дьявольский газ и за это сделанный пэром. Но я могу заседать вместе с другими старыми развалинами в палате лордов, если хочу. И у меня достаточно средств, чтобы вести такую жизнь, если вы возьметесь удерживать меня от транжирства. Если вы выйдете за меня, это будет великолепно, даю вам слово.