VITA BREVIS. Письмо Флории Эмилии Аврелию Августину

Когда я весной 1995 г. посетил книжную ярмарку в Буэнос-Айресе, мне посоветовали хотя бы однажды побывать до полудня на знаменитом блошином рынке в Сан-Тельмо. После нескольких лихорадочных метаний между торговыми лавчонками на улицах и площади я наконец-то отыскал прибежище в маленьком книжном антиквариате. Выбор старинных рукописей здесь был скромен, но вдруг взгляд мой упал на красную коробку с этикеткой «Codex Floriae»[1]. Что-то, должно быть, пробудило мой интерес, и я, осторожно открыв плоскую коробку, заглянул туда и увидел кипу рукописных листов, очевидно старых, даже очень старых. Кроме того, я тут же пришёл к заключению, что текст написан на латинском языке.

Адресат и имя автора письма были написаны большими прописными буквами отдельной строкой: «Floria Aemilia Aurelia Augustino Episcopo Hipponiensi Salutem» — «Флория Эмилия шлёт привет Аврелию Августину, епископу Гиппонскому»[2]. Стало быть, это письмо! Но неужели оно действительно было адресовано тому самому теологу и отцу Церкви, что прожил большую часть своей жизни в Северной Африке с середины IV века? Письмо от некой особы, именовавшей себя Флория?

Биография Августина была мне хорошо знакома с прежних времён. Ни одна другая отдельно взятая личность не являет собой более отчётливо ту драматическую смену культур, что произошла при переходе от древней греко-римской культуры к единой культуре христианской, которой суждено было наложить свой отпечаток на всю Европу вплоть до самых наших дней.

Лучшим источником познания жизни Августина является, разумеется, сам Августин. В своей книге «Исповедь» («Confessiones»)[3], написанной примерно в 400 г., он даёт не только общую уникальную картину беспокойного IV века, но и противоречий своей собственной души, связанных с верой и сомнениями. Августин, возможно, единственная крупная личность, предшествовавшая эпохе Ренессанса, личность, которая нам ближе всех остальных.

Кто эта женщина, что написала ему столь длинное письмо?

Потому что в коробке лежало, во всяком случае, 70–80 рукописных листов. О подобном сочинении я никогда ничего не слышал.

Я попытался перевести ещё одно предложение. «Впрочем, весьма странно приветствовать тебя столь официально! Ибо в прежние времена, давным-давно, я написала бы тебе лишь «Моему милому игривому шалуну Аврелию»».

Быть совершенно уверенным в правильности моего перевода я не мог. Однако насколько я понял, письмо носило весьма личный характер.