Вилла Рено

По Морской преувеличенно прямо шел от станции к заливу высокий человек в видавшем виды костюме, драном канотье, сиреневых носках, заштопанных кое-как разноцветными нитками (носки, впрочем, были почти не видны), с изящной тростью, с коей обращался он точно заядлый бретер со шпагою, заученными движениями при каждом шаге выворачивая ее легким рывком вперед и вбок.

Шел он неторопливо: спешить было некуда.

Только что перелезшая через забор заброшенной дачи детского сада (лезут все, кому не лень, а на калитке уже и замок заржавел, стекла в окнах второго этажа местами отсутствуют, резные украшения наличников, ограждений лоджий, террас — финский модерн с нотою Востока? русский стиль начала века — «угар патриотизма»? — то там, то сям выбиты, очевидно, ногою, должно быть, просто так, восточные единоборства в моде) Катриона оторопело смотрела на него: странен, все же странен, на бомжа не похож, на писателя не похож, ни на что не похож.

— Странны вы, батенька, — сказала она. — Странны вы, батенька, зело и куртуазны, как маньерист, ё-моё.

Поднявшись по крутому спуску, с залива шествовала навстречу странному господину девушка. Он приподнял канотье, картинно раскланялся, остановившись на минуту; потом, прижимая канотье к груди, быстро объединив в левой руке шляпу и трость, взял руку девушки, поцеловал в полупоклоне, что Катрионе показалось нарочитым и безвкусным вывертом.

— Тоже мне, — пробурчала она сварливо, — из грязи да в князи.

— Здравствуйте, Мими, — сказала девушка. — Рада видеть вас.

— Снято, снято! — закричал наглый голос сбоку, и тут только Катриона увидела толпу киношников, отороченную горсткой любопытных ребятишек. — Прекрасно! великолепно! лучше не бывает!

Толпа рассыпалась, девушке принялся подмазывать личико гример, озабоченно курящая старая грымза что-то внушала актеру в канотье, тот кивал.

— Откуда ты, прелестное дитя? — спросил Катриону обладатель наглого голоса, вальяжный усатый дяденька в бесформенном, мягком, бархатистом, видать, очень дорогом пиджаке, благоухающий рекламным (она сморщила носик) одеколоном для настоящих мачо.

— Ты чуть было не выпала в кадр со своего забора и не испортила нам рабочий день, нимфетка.

— Чуть не считается.

— Ты великовата для лазанья по заборам, — продолжал задумчиво усатый. — Тебе небось тринадцать? или четырнадцать? Инфантильное, детка, поведение; в твоем возрасте…

Она его перебила: он ее утомил.

— В моем возрасте уже трудятся на панели и зарабатывают белым телом на «Сникерсы», знаю, слышала. Ничего, мне простительно, я малость аутичная.

— Какая, какая?

— А еще киношник. «Человека дождя» видели? Дастин Хофман аутиста Реймонда играет, «Оскара» за роль получил. Вспоминайте, вспоминайте, ну! Блинчики должны быть с кленовым сиропом.

— Ты здешняя?

— Нет, я марсианка.

— Не покажешь ли ты нам, неуютное дитя, кратчайший путь до каскада с прудами?

Сердце у нее забилось, точно у пойманной птички. «Вынюхали про каскад с прудами. Это мое место, не ваше. Я сама верхние ступени лестницы расчищала, всякой дрянью были завалены, сучьями, мусором, песком. Я все берега прудов облазила, все края прудов рукой обвела, выложены камнем, неровная кладка, как на стенке подпорной с улицы у ограды, то круглый камень, то граненый. Фонарный столб в воде нашла. С кем я должна своей вотчиной делиться? Кого вести в заповедник? Туда теперь дороги нет, жимолостью все заросло, обведено болотом, одичавшим крыжовником, никаких распивающих, заедающих, раскуривающих помоечных идиотов. Сейчас, разбежалась, провожу вас, массовички-затейнички, Люмьеры хреновы, дудки».

— Не знаю, о чем вы говорите.

— Ври больше, — сказал пиджак, — чтобы такая проныра да не знала. Врешь фальшиво. Актерских данных ноль. Все дурацкая честность на уме. Пережиток прошлого. Ничего, мы по карте найдем, это в двух шагах. Кто-нибудь даст мне карту? Где помреж?

— Там внизу болото! — крикнула она ему вслед. — С боков крутые спуски! Всюду заросли, джунгли, куст к кусту! Вам туда не пройти!

— Кусты вырубим, — отвечал он беззаботно, — по болоту гать проложим. Але же мосточки.

Насвистывая, подходил он к воротам.

— Сука киношная. Сам ты проныра.

Она ногой топнула в бессильной ярости, сжав кулаки. Теперь все затопчут, все испортят, дорожку покажут отморозкам, сатанистам, пьяницам, дачным детишкам. Теперь в пруды ржавые тазы, драную обувь, остатки жратвы, презервативы будут кидать, берега забросают пивными банками, на фундаментах беседок «Kiss me в жопу, Петя!» и прочую чухню, как на башне Смотровой площадки, напишут.