'Ветка сакуры' тридцать лет спустя (новые главы)

В.В.Овчинников

"Ветка сакуры" тридцать лет спустя (новые главы)

Оглавление

Автопортрет-2001

Пусть вишня расцветет вновь

Жизнь на колесах в стране, не знавшей колеса

На информационной автостраде: Японии вновь приходится догонять Запад

Выживет ли "второе сословие"

Женщина в кимоно на пороге 21-го века

Почему детей начинают учить еще в материнской утробе

"Серебряный век" третьего тысячелетия

Каково жить на спине дракона

"Великие стройки эпохи застоя"

Как родина "харакири" стала родиной "кароси"

Автопортрет-2001

Свидетель роковых минут

Блажен, кто посетил сей мир

в его минуты роковые...

Прожив до конца двадцатый век без первой его четверти, позволю себе усомниться - так ли уж хорошо стать свидетелем и участником стольких катаклизмов истории... При этом благодарен судьбе, что ровно полстолетия как раз с середины двадцатого века - мне довелось быть профессиональным журналистом, или как принято говорить -летописцем эпохи. Но когда в 1951 году я впервые переступил порог "Правды", будучи 25-летним старшим лейтенантом, в моей судьбе уже было немало драматических эпизодов и крутых поворотов.

Я родился в Ленинграде 17 ноября 1926 года. Накануне войны окончил седьмой класс. Из двадцати четырех пятнадцатилетних мальчишек - моих одноклассников, - до весны 1942 дожили лишь семеро.

Из 900 дней ленинградской блокады на мою долю выпало 400 самых трудных. И уцелела наша семья лишь потому, что мы с братом ловили на рыболовный крючок бездомных кошек, носили их усыплять в соседний госпиталь, а потом свежевали, варили и ели. В конце осени нас с матерью под проливным дождем эвакуировали по Ладоге на Большую землю. После трехнедельного путешествия в теплушке мы оказались в Западной Сибири, в ста километрах от железной дороги.

Ленинградский мальчик, наивно полагавший, будто булки растут на деревьях, стал счетоводом колхоза "Трудовик" Юргинского района Омской области (42 двора, 18 лошадей, а из мужиков - только полуграмотный председатель да хромой кладовщик). Жизнь заставила освоить сельскую экономику. Даже до такой степени, что за 100 яиц составил годовой балансовый отчет соседнему колхозу. Одновременно заочно учился в районной школе, за год прошел восьмой и девятый классы, начал учиться в десятом. Но осенью 1943 нас, семнадцатилетних, призвали в армию. Окончилполковую школу, и весной 1944 готовился отправиться на фронт как командир 45-миллиметровой противотанковой пушки.

С этим "оружием камикадзе" у меня было немного шансов дожить до конца войны. Но тут пришел приказ Верховного главнокомандующего откомандировать в военные училища всех новобранцев со средним образованием, или мобилизованных из десятого класса. Так я снова оказался в родном Питере. Сержант в обмотках стал старшиной первой статьи в щегольской мичманке и с палашем гардемарина, то есть курсантомвысшего военно-морского училища.

Самой яркой страницей всей моей жизни стал первомайский парад 1945 года. В городе, который выстоял блокаду, именно он воспринимался как Парад победы. Как трепетала, как пела душа, когда мы стояли в парадном расчете на Дворцовой площади, перед Зимним, фасад которого только что отремонтировали пленные немцы. А в тот самый день наши войска брали Берлин...

Будущее казалось многообещающим. После дизельного факультета я мог стать командиром подводной лодки. А мой однокурсник Владимир Чернавин даже дослужился до Главкома Военно-морского флота. Но как-то инструктор обратил внимание, что при стрельбе из пистолета я щурюсь. Проверили зрение и выявили близорукость(последствие блокадной дистрофии). А очки морскому офицеру не к лицу.Начальник училища иронично изрек: овчинка выделки не стоит...

Обладателя фамилии Овчинников подобный каламбур отнюдь не веселил. С трудом выхлопотал направление в Москву, на морской факультет Военного института иностранных языков. Но меня там в середине учебного года никто не ждал. Тем более, что в послевоенные годы ВИИЯ был даже более элитарным заведением, чем нынешний МГИМО. Туда брали генеральских детей или мастеров спорта. Еле уговорил зачислить меня до вступительных экзаменов в караульную роту - день стоишь часовым, день драишь гальюны. А впереди сочинение, английский, история.

Сдал все на пятерки, но приняли меня разумеется не поэтому, а потому, что сам попросил зачислить меня на китайское отделение. Неожиданно проявленная дальновидность предопределила мой дальнейший жизненный путь. В 1947 году в ректорате лежало 17 заявлений китаистов-первокурсников, умолявших перевести их на любой другой язык. Не только из-за трудностей иероглифики. Казалось, что китайская революция на грани краха и самый трудный язык никому не хотелось учить. Поэтому мое заявление использовали для воспитательной работы. Вы, мол, дезертируете, а люди сами просятся...