Весенние фантомы

Луна, спускаясь по лестнице из облаков как в одной из «малых поэм в прозе», входит в комнату новорожденного ребенка и шепчет ему во сне: «Ты полюбишь все, что любимо мне, — воду, бесформенную и многообразную; бескрайнее зеленое море; место, где ты никогда не будешь; женщину, которую ты никогда не узнаешь».

Для тех из нас, кто был таким образом благословлен или проклят при рождении, это, возможно, самое особое время для таких снов — ностальгии, смутной, как мировая болезнь, по тем местам, где нам никогда не быть, и изысканной нежной, как арабески дыма, женщине, которую мы никогда не узнаем. В воздухе витает истома; ветры спят; цветы источают свою душу в чарующих ароматах; близкие звуки кажутся далекими, как если бы чувство времени и пространства было тронуто влиянием гашиша; закаты рисуют на западе картины из призрачного золота, подобные тем островам, из-за красоты которых экипажи бунтовали и сжигали свои корабли; поникшие и льнущие растения приобретают более женственную грацию; а менестрель южных лесов смешивает сладкую рябь своей насмешливой музыки с лунным светом.

Здесь бывали моряки, которые, выброшенные однажды штормовой волной на берег тихоокеанского Эдема, были долгие годы любимы некой темной, но восхитительной женщиной; впоследствии они осторожно возвращались в суматоху цивилизации, и тщетно сожалели в пыли, шуме и серости повседневного труда о покинутом рае, который они никогда больше не увидят. Разве не такое чувство преследует разум весной — слабая ностальгическая тоска по месту, где мы никогда не будем; видение, стающее еще более волшебным благодаря смутным грезам о великолепии, которое очаровало те испанские души, что искали, но так и не нашли Эльдорадо?

Каждый раз, когда видение возвращается, разве оно не наполнено большим очарованием, чем было раньше, как повторяющийся ночной сон, в котором мы созерцаем места, которые никогда не увидим, кроме как сквозь туман сновидений, позолоченный фантомным солнцем? С каждым разом все печальнее становится эта фантазия, ибо она приносит с собой воспоминания о старых видениях, о местах, которые вы посещали в детстве, в то сладкое смутное время так давно, где сны и реальности смешиваются в странном беспорядке, как облака с водной гладью.

Каждый год оно преследует нас, как преследовало аделантадо[1] видение Семи Городов, — места, где мы никогда не будем, — и с каждым годом это видение будет наполнено все более странной сладостью и более фантастической красотой. И, возможно, в часы последнего биения сердца, прежде чем погрузиться в бездну неизменных глубин, поверх которой не расправляет сон свои неосязаемые крылья, мы увидим его еще раз, окутанное странным светом, погруженное в оранжевое сияние тихоокеанского заката — место, где нам никогда не быть!

И женщину, которую мы никогда не узнаем!

Она — дочь тумана и света, призрачная невеста, которая становится видимой для нас только в те волшебные часы, когда луна опутывает своими чарами весь мир; она самая женственная из всех милых женственных существ, самая любезная, наименее капризная. Ей свойственно очарование суккуба без багровой жажды вампира. Она всегда носит одежду, которая нам больше всего нравится — когда она на ней; всегда принимает самый очаровательный для нас аспект красоты — блондинка или темноволосая, гречанка или жительница Египта, нубийка или черкеска. Она заполняет место тысячи одалисток, владеет всеми искусствами гарема Соломона: всем очарованием, которое мы так обожаем, всеми чарами, которым мы поклоняемся в настоящем, все это объединено в ней. Она приходит, как призраки, которые всегда молчат; и без слов она удовлетворяет любой наш безмолвный каприз. Иногда мы по своей глупости воображаем, что можем отыскать в некой настоящей теплой женской личности черту или особенность, свойственную ей, но время вскоре открывает нам нашу ошибку. Мы никогда не увидим ее в суровом мире реальности, ибо она — творение наших собственных сердец, созданное мудростью Пигмалиона, но из материала, слишком нереального для того, чтобы его можно было оживить даже имея силу бога. Только сны самого Брахмы принимают существенную форму: это миры и люди и все их дела, которые исчезнут, как дым, когда Хранитель прекратит свой сон, длящийся мириады миллионов лет.