Верность долгу: О Маршале Советского Союза А. И. Егорове

За полтора года — два прошения на высочайшее имя. Платные переписчики аккуратно вывели каллиграфическим почерком стандартные слова.

Первое прошение (1901 год) — с выражением желания поступить в армию рядовым на правах вольноопределяющегося. Приложение — свидетельство об окончании 6‑го класса Самарской классической гимназии, подписанное И. Н. Родниковым, директором гимназии, одним из наиболее опытных и известных педагогов Поволжья.

Второе прошение — с просьбой о зачислении в Казанское юнкерское пехотное училище. Вместе с ним в дело подшиты:

1. Анкета.

2. Выписка из метрической книги бузулукской Николаевской церкви, подтверждающая, что 13 октября 1883 года[1] у бузулукского мещанина Ильи Федоровича Егорова и его законной жены Марии Ивановны родился сын Александр.

3. Расписка отца в том, что он не имеет возражений против вступления сына, Егорова Александра Ильича, на военную службу и не будет чинить никаких препятствий к прохождению им таковой.

Между первым и вторым прошением служба рядовым на правах вольноопределяющегося 1‑го разряда[2] в 4‑м гренадерском Несвижском полку[3].

Служил Александр казеннокоштным, т. е. находился полностью на содержании казны; получал обмундирование, довольствие и особое место в казарме. Денег на его содержание отец не дал. Он считал, что только служба безо всяких скидок и поблажек либо утвердит сына в принятом решении, либо даст ему возможность покончить с армией. Нес службу Александр исправно. 8 мая 1902 года произведен в унтер-офицеры. Домой возвращаться не хотелось. Не из-за отца. Тот, правда, бывал чересчур резок и строг, но почти всегда справедлив. Жить было трудно: семья многочисленна. Александр — четвертый, самый младший из детей. Так появилось второе прошение, решившее его судьбу.

Только увидев себя в списке юнкеров, Егоров понял, что открывшиеся перед ним двери училища окончательно закрывают дорогу в иной, сразу ставший нереальным мир, где остались мечты о консерватории, театре, о славе оперного певца, которую пророчили друзья за красивый звучный баритон.

Жалел ли он когда-нибудь, что так случилось?

Иногда — да. Большей частью — нет, ибо 20 лет из тридцатипятилетней непрерывной воинской службы отдал созданию и укреплению Рабоче-Крестьянской Красной Армии Страны Советов.

18 октября 1902 года в Казани можно было наблюдать частичное солнечное затмение. Оно началось в 9 часов 24 минуты по петербургскому времени и продолжалось два с небольшим часа. Из окон пехотного училища, которое находилось в Кремле, хорошо было видно, как черная тень закрыла северо-восточную часть солнечного диска.

Урок физики в младшем специальном классе вел титулярный советник, лаборант при кабинете физической географии Казанского университета Иван Александрович Картиковский. Большую часть положенного ему времени он посвятил этому чрезвычайному событию. Несколько возбужденное состояние юнкеров Иван Александрович отнес на счет исключительности наблюдаемого явления и собственного красноречия и был весьма доволен тем эмоциональным контактом, который наконец-то удалось установить с этой новой для него аудиторией. Вероятно, он забыл или просто не знал, что для его слушателей в этот день кончался срок месячного карантина, во время которого вновь принятых не выпускали за пределы училища, а обучали правилам поведения на улице, в общественных местах, умению отдавать честь, подходить с рапортом к дежурному офицеру, соблюдению формы одежды и т. д.

В Казань они приехали из самых разных мест империи: из центральных губерний России, Сибири, Донской области, Курляндии, с Урала и, конечно, почти из всех городов Поволжья. Большинство — дети крестьян: поселян-собственников и зажиточных, самостоятельных хозяев. Затем — дворяне, мещане, дети священников, чиновников, военных, потомственных почетных граждан. Был даже собственный барон — Александр Витте. И непонятный «фон»: Владимир фон-Вернер, русский. Среди юнкеров были немцы, поляки и один казах — Мулданьяс Бекимов. И все одинаково ждали этого дня — дня первого выхода в город…

Не меньше других ждал его и Егоров. Казань он знал плохо. Запомнились лишь пристань и площадь Александра II с громоздким памятником «царю-освободителю» перед Спасской башней Кремля, через которую прошли в училище.

Коренные казанцы-юнкера Петр Подчалкин и Василий Мухин хвалились Николаевским сквером, садом «Черное озеро», Русской Швейцарией и часто цитировали строки, выбитые на пьедестале памятника Державину у городского театра: