Венсан, Лолита и «Крейцерова соната»

Маленькая повесть Эрве Гибера (это все-таки повесть) «Без ума от Венсана» обычно анализируется исходя из того, что автор и рассказчик – одно и то же лицо, и несчастный его Венсан – также имеет некого реального прототипа. Но я ненавижу это самое – так я это называю – «прототипное литературоведение». Никаких прототипов. Текст есть текст, и с этим процессом, который традиционно определяется как «реальная жизнь», текст обретается в сложных и – так скажем – в косвенных отношениях.

Текст непременно имеет источники, тексты рождаются от текстов. «Без ума от Венсана» происходит, на мой взгляд, прежде всего от «Смерти в Венеции». Новелла написана в 1911 году, Томас Манн по сути всю свою жизнь прожил в девятнадцатом веке, хотя уже давно бушевал двадцатый. Поэтому «Смерть в Венеции» – в своем роде первый шаг по направлению к повести Гибера. Но тогда почему именно Томас Манн, а не де Сад? А потому что де Сад – это совсем о другом, это о границах человеческой свободы; о том, что свобода почему-то неизменно ведет в каком-то своем конечном итоге к преступлениям, поскольку твоя свобода развивается в сторону несвободы другого человека. А вот «Смерть в Венеции»… Густав фон Ашенбах – знаменитый писатель, рафинированный интеллектуал; случайно встреченный им светловолосый Тадзио – подросток. Они так и не скажут друг другу ни одного слова. Да им и не о чем говорить. Откуда им взять общие темы? Мы так и не узнаем, о чем думает Тадзио, каков его внутренний мир, мы видим Тадзио лишь глазами Ашенбаха. Конечно, пожилой интеллектуал слегка презирает избалованного мальчика. И в то же время писатель и ценитель искусств Ашенбах восхищается красотой юного аристократа. Но Ашенбах не лжет себе; да, его отношение к Тадзио определяется «священной, немыслимой, абсурдной формулой»: «Я люблю тебя». Однако обретающийся где-то далеко, в густом тенистом лесу, где переплетаются ветви и лианы морали и нравственности, Ашенбах тотчас обставляет свою «формулу» изящными поворотами и реверансами: на сцену его рассуждений является тень Сократа, Тадзио прекрасен, как дивная статуя… Статуя? Но вряд ли статуя может быть субъектом, статуя – она – объект; пусть объект восхищения, но все равно ведь объект. Для утонченного интеллектуала Ашенбаха чувство любви в самом идеальном виде – это чувство не к субъекту, не к личности, а именно к объекту. Правда, этот объект все-таки живое существо, и даже и человек… И Набоков в «Лолите» решительно делает второй шаг…

Кто такой Гумберт? Конечно же, рафинированный, утонченный интеллектуал. Кто такая Лолита? Может быть, ее личность интересна Гумберту? Нет. Ему до мучений его души необходимо тело Лолиты, то есть наслаждения, доставляемые ему этим телом. Более того, если Тадзио являлся для Ашенбаха объектом прекрасным, как статуя, о том, каковы мысли и чувства этого объекта, Ашенбах весьма благоразумно не рассуждал. Гумберт много и часто рассуждает о характере, о мыслях и чувствах Лолиты. И мы с интересом выясняем, что насколько он мучительно и сладостно обожает все ее телесные проявления – так скажем, настолько он просто-напросто ненавидит ее вкусы, ее пристрастия; Лолита – олицетворение противного американизма с его оглупляющей рекламой, пошлым кинематографом, развращающей системой школьного образования. Описывая вкусы и пристрастия Лолиты, Набоков залепляет (иначе не скажещь) звонкую оплеуху всем признакам и свойствам американской цивилизации и культуры. Да, это тебе не страсть Ашенбаха, обставленная тенями Сократа и его внимательного ученика Федра. Гумберт твердо разделяет девочку Лолиту на две части, рассекает на субъекта, которого он ненавидит, и на объект, который мучительно… да, любит!..