Книга (Венок Сонетов).

Я часто думал о том, каким он будет, последний вечер? И мне представлялось: вот, мы часами не отрываемся друг от друга, или мрачно молчим, уткнувшись в свои копошащиеся мысли (ну нет, я точно знал, что так не будет!), или без умолку и бестолку обсуждаем …

А оказалось, что можно просто спрятаться. Сделать вид, что никакой он не последний. А это легко, если на кухне много народу, если купить заранее бутылку вина и много пива, и напиться, и хохотать не переставая.

Хохочет Яна. Я же сижу рядом и смотрю на нее, и улыбаюсь, уже неспособный понимать сдавленную смехом словацкую скороговорку; но ничего, для меня достаточно смотреть на то, как она, смеясь, запрокидывает голову назад (и волосы соскальзывают с плеч за спину), откинувшись на стуле, взбрыкнувшем передними ножками и упершимся спинкою в подоконник; покрасневшее в изнеможении смеха лицо, пальцы стиснуты, глаза полуприкрыты.

“Miŝa niĉ ne rozume!”, с хмельным восторгом глядя на меня, говорит Даша.

“Už ne”, соглашаюсь я, и выхожу покурить на балкон, и смотрю на панораму многоэтажек Петржалки, затянутых густым туманом. После холодной рождественской пестроты Вены они кажутся неожиданно домашними и уютными. Мягкие светлячки редких фонарей и окон, дрожащие в туманной мгле.

Когда я возвращаюсь, все уже расходятся по комнатам, где взрываются последние усталые смешки, потом мерное застенное бормотание, и тишина. Я иду в душевую, потому что Яна говорит по телефону со Штефаном, по-немецки, но я уже знаю эту интонацию, и мне не хочется ее слышать. Хотя бы сейчас.

Кто-то недовольно пробует дверь.

Я обнимаю рукою за плечи это волшебное, теплое, комочек радости и уюта, другая рука на спине – древним загородительным жестом, от холода пещеры и злого саблезубого тигра. Лица не видно, оно спрятано, щекою к плечу, глаза в сторону, задумчивая Яна.

Неужели все это просто звериная тяга к продолжению рода, инстинкты, гормоны и прочая ерунда? эта кожею, а не головой ощутимая радость, шелковое тепло на груди и нежность касания прижавшегося тела, от которого все придуманное исчезает, оставив пустоту – парящее безмыслие, счастливое…

Я не знаю, что это, но чувствую, и моя кожа (рука, грудь, живот и бедро) знают больше головы. Поэтому я не верю в биологию, где все подозрительно просто.

Я закрываю глаза, и превращаюсь в прикосновение, в тепло и запах. В голове тишина. Темно-малиновая мгла под закрытыми веками начинает шевелиться и стекает вниз. И в голове больше нет меня. Это, непонятное, которое зовется почему-то «я», сейчас оно где-то в груди и в мерцающей и теплой полосе, там, где мы касаемся друг друга.

Она шевелится, я открываю глаза, и возвращаюсь в них, вместе с врывающимся в зрачки желтым дерганым светом горящих свечей. Картинка: повернутая ко мне голова, в обрамлении висящих наискосок дредов, серьезное лицо, глаза, в них вопрос, мягкий желтый свет свечи на одной щеке (и в волосах), на другой – сгущающаяся к уху темнота. Потом – быстрый серьезный кивок, не опуская глаз, и пожатие пальцев на моем плече.

“Ne možem poverovať, žе teraz si skutočne odideŝ, a ne uvidim sa tak dlho”[1]

«Я тоже. Я ведь уже столько раз уезжал и возвращался. Но я уеду, надолго, завтра»

Мы лежим молча. В коридоре кто-то копошится, звук открывающейся двери, звук обрушивающейся воды. Я говорю, переходя на английский, чтобы понятно было все, до последнего слова:

«Но теперь это уже зависит не только от меня. Сама знаешь, вся эта ерунда, новый паспорт, визы… Не меньше двух месяцев. Я не могу себе этого представить»

«Я тоже», тихо, глядя в глаза. И резко отворачивается, прячась в подушку. Я осторожно поднимаю ее голову, проверить – да. И стираю слезы, рукой и потом губами, и шепчу все то, что обычно шепчут.

И сейчас, через неделю, пытаясь об этом писать, я понимаю что тут никуда не деться от таких испорченных неправильным применением слов, как – «мне трудно дышать от нежности».

Я лежу сверху, опершись локтями, смотря в ее лицо, спокойное уже и улыбающееся, только покрасневшее немножко.

«Прости, я хотел тебе все-таки сказать… Может, лучше было бы этого не делать сейчас, но потом будет труднее, это не для мэйла или телефона…»

«Скажи»

«Помнишь, как это было – когда я понял, что это для меня важно, я просто взял и помчался из Питера за тобой. Мне было на все наплевать, потому что я почувствовал что-то настоящее. Нет, путешествовать–то я летом все равно собирался, конечно. Но так я заехал бы просто в Италию, сгонял во Францию друзей повидать, а к октябрю уже и дома был бы…»

«И рюкзак с паспортом целы бы остались», улыбается она.

«Ага. Но теперь от меня ничего не зависит. Я буду сидеть в Москве, ждать паспорта, и все эти ебаные границы между нами … Теперь ты должна что-то сделать, если хочешь увидеть меня»

«Я приеду к тебе в Москву. Обязательно».