«Великий Вавилон»

— Что вам угодно, сэр?

Жюль, знаменитый метрдотель «Великого Вавилона», почтительно склонился к пожилому, весьма шустрому на вид господину, который только что влетел в курительную и бросился в соломенное кресло, стоявшее в углу рядом со входом в оранжерею.

Был особенно душный июньский вечер, часы показывали без четверти восемь, и в «Великом Вавилоне» шли приготовления к обеду. Мужчины всех возрастов, комплекций и национальностей, все в одинаково безукоризненных фраках, рассеялись по огромной, погруженной в полумрак комнате. Из оранжереи доносились легкий аромат цветов и плеск фонтана. Лакеи под предводительством Жюля беззвучно ступали по толстым восточным коврам, с ловкостью жонглеров балансируя подносами в руках, выслушивая и исполняя приказания с какой-то особой важностью, секрет которой известен только лакеям первоклассных гостиниц.

Все дышало покоем и ясностью — такова была атмосфера «Великого Вавилона». Невозможно было даже представить себе, что мирное аристократическое однообразие жизни этого идеально организованного заведения может быть нарушено. И тем не менее той самой ночью в устоявшейся жизни отеля должен был произойти переворот, величайший из всех, когда-либо потрясавших его стены.

— Что вам угодно, сэр? — повторил вопрос Жюль, и на этот раз в его голосе звучало некоторое неодобрение — он не привык дважды обращаться к посетителям.

— О, — произнес наконец, оглядываясь, пожилой господин и, совершенно игнорируя важность великого Жюля, позволил своим серым глазам лукаво заискриться при виде выражения, появившегося на лице метрдотеля, — дайте мне «Ангельский поцелуй».

— Извините, сэр?

— Дайте мне «Ангельский поцелуй», и немедленно, пожалуйста.

— Если это американский напиток, то опасаюсь, что мы его не держим, сэр.

Голос Жюля прозвучал холодно и резко, и несколько человек тревожно оглянулись, словно заранее протестуя против любого нарушения их покоя. Вид той персоны, с которой беседовал Жюль, несколько рассеял, впрочем, их опасения: пожилой господин олицетворял собой истинный образец путешественника-англичанина, этого эксперта, благодаря какому-то только ему присущему чутью распознающего разницу между гостиницами и тотчас понимающего, где допустимо устроить скандал, а где следует вести себя как в клубе — степенно и достойно. «Великий Вавилон» относился ко второму роду гостиниц.

— Я и не думал, что вы его держите, но приготовить его, полагаю, можно даже у вас.

— Это не американская гостиница, сэр. — Очевидная дерзость этих слов была искусно замаскирована тоном смиренной покорности.

Пожилой господин выпрямился в кресле и спокойно уставился на теребившего свои знаменитые рыжие бакенбарды Жюля.

— Возьмите рюмку, — сказал он отрывисто, не то сердито, не то добродушно-снисходительно, — налейте в нее поровну мараскина и мятного ликера. Не взбалтывайте, не трясите. Принесите мне. Да скажите, пожалуйста, буфетчику…

— Буфетчику, сэр…

— Скажите, пожалуйста, буфетчику, чтобы записал рецепт, поскольку я, вероятно, буду требовать «Ангельский поцелуй» каждый вечер, пока продлится такая погода.

— Я пришлю вам этот напиток, сэр, — сухо проговорил Жюль.

То была его прощальная стрела, означавшая, что он не похож на других лакеев и что всякий, кто обращался с ним непочтительно, поступал так на свой страх и риск.

Несколько минут спустя, пока приезжий господин пробовал полученный напиток, Жюль совещался с мисс Спенсер, управлявшей «Великим Вавилоном». Ее контора занимала довольно большую комнату с двумя раздвижными стеклянными стенами, выходившими в холл и в курительную. Но в ней осуществлялась лишь незначительная часть работы по управлению огромным отелем: она была, главным образом, местом обитания мисс Спенсер, особы столь же знаменитой и столь же важной, как и сам Жюль.