Великий океан

Тучи опустились ниже, закрыли половину горы. Стало темно и неожиданно тихо. На боте «Екатерина», стоявшем ближе к высокому лесистому берегу, бросили второй якорь. На другом боте «Александр» подняли штормовые паруса.

— Купцы! — сердито пробормотал Лисянский и сунул за отворот мундира подзорную трубу. — Сигнальщика!.. Убрать паруса! Всем оставаться на своих местах.

Матросы отчетливо и ловко выполнили маневр, военный шлюп послушно стал против ветра. Лисянский снова продолжал всматриваться в серую точку, давно уже показавшуюся у входа в залив.

Ветер изменился, налетел с моря. Темные водяные валы стали выше, достигали обрывков туч. Незнакомое суденышко вскидывалось на гребни, опускалось в провалы, временами исчезало совсем. Потом медленно, упорно пробивалось вперед.

Волны проникали в бухту, бились о каменистые бесчисленные островки. «Екатерина» и «Александр» припадали бортами к самой воде, казалось, вот-вот сорвутся с двойных якорей. На шлюпе, державшемся под прикрытием скал, скрипели мачты, трещала обшивка. Только густо заросший лесом берег был по-прежнему пустынен и тих. Даже выстрелы из крепости прекратились. Индейцы, как видно, тоже наблюдали за отчаянным парусником.

Наконец Лисянский сдвинул трубу и громко, восхищенно выругался. Маленькое судно, почти лежа на левом борту, обогнуло мыс, затем ловко скользнуло в пролив.

— Молодцы!

— Сударь, — сказал вдруг высокий, черноголовый юноша, стоявший внизу на шканцах. — Это Баранов!

Торопливо шагнув к бортовым перилам, не чувствуя ветра, холодных водяных брызг, захлестывавших палубу, он молча, взволнованно следил за приближавшимся кораблем.

Лисянский снова навел трубу. Судно показалось из-за островка, — некрашеный двухмачтовый бот с косыми заплатанными парусами. Экипажа не было видно, лишь у румпеля темнела напряженная фигура.

От ветра и встречного течения волнение в проливе усилилось, надвигался вечер. Над океаном прорвалась завеса из туч, багровый свет окрасил скалы, гребни волн. Глуше, пустыннее проступил берег. Узкие паруса бота отражали закат.

Зарываясь в волну, кренясь, судно приближалось к шлюпу. Уже видно было, как сновали по палубе люди, натягивали шкоты. Полоскался флаг.

— Поднять вымпел! — приказал Лисянский.

И лишь только трепыхнули на мачте косицы с синим андреевским крестом, борта суденышка окутались дымом, раскатилось и увязло в лесистых склонах гулкое эхо салюта.

— Одиннадцать… — громко пересчитал выстрелы юноша и глянул на строгое, слегка насмешливое лицо капитан-лейтенанта Лисянского. Бот оказал высшую почесть кораблю.

Командир улыбнулся, подозвал мичмана.

— Ответить на салют… Семь залпов.

Когда выстрелы смолкли и ветер разметал желтый дым, Лисянский опустил подзорную трубу. Бот подошел совсем близко, стало заметно, как потрепал его шторм. Фальшборт сломан, снесены мостик и единственная шлюпка, начисто срезан бушприт. На палубе было пусто, уцелели лишь две чугунные каронады, привязанные к мачте.

Возле одной из них стоял Баранов. Опираясь на пушку, низенький, плотный, в легком суконном кафтане, не отрываясь смотрел правитель колоний на корабль из Санкт-Петербурга. Ветер шевелил остатки волос, холодные брызги стекали по голому черепу на суровое бритое лицо. Он казался сутулым и старым. Только светлые, немигающие глаза глядели пронзительно, остро… Двенадцать лет!.. Собственной кровью перемыты эти годы… Потом глаза его заблестели.

— Александр Андреевич! — крикнул юноша.

Но Лисянский уже приказал спустить шлюпку, парадный трап. Сейчас купца Баранова не существовало. Там, на борту, находился человек, чье имя произносилось шепотом во всех портах Восточного океана.

Баранов медленно поднялся на палубу. Он был очень взволнован. Первый военный корабль, первое признание. И в такую минуту, когда все, достигнутое за многие годы, почти рушилось. Крепость и острова были в руках врага, уничтожены поселения, и он сам шел на отчаянную, последнюю стычку.

Молча, благоговейно опустился он на колено, склонил перед русским флагом голову.

— И тут наше отечество!

Потом поднялся, подошел к Лисянскому.

Капитан-лейтенант не выдержал, шагнул вперед и, повинуясь неожиданному порыву, обнял Баранова.

— «Прославленный Колумб»… — начал было насмешливо мичман Берх, но сразу же умолк. Приятель его, Каведяев, толкнул в спину так, что мичман поперхнулся.

Сзади стоял юноша. Черные, немного косые глаза его были прищурены, дрожали ноздри. Смуглые тонкие пальцы сжимали трос, протянутый вдоль палубы.

— Вы перестанете, сударь? Позорно в такие минуты…

Он не закончил. Над лесом всплыло белое облачко, долетел сквозь шум прибоя неясный гул выстрела. Из захваченного индейцами форта снова начали обстрел.