Великий князь

Юрий Сбитнев

Великий князь

Роман-дилогия

…И бысть тишина велика

в земли Русской.

Летопись по Ипатьевскому списку

Тишь

Часть первая

Глава первая

1.

Отец лежал в гробу, вовсе непохожий на себя живого.

Горели, колеблясь пламенем и оплывая слезами, свечи. Одна, в изголовье, вдруг уломалась, и воск закапал, побежал на высокий лоб отца, жарко оплыл к переносице и скатился в глазницы.

Игорь ждал, что, ожёгшись, отец разом поднимется, уберегая глаза, смахнёт ладонью восковые кропли, улыбнётся открыто, радуясь очами.

Игорь ждал… Но этого не произошло.

Воск бруйко¹ капал на отцовское чело, и никто не поправил согбенную свечу.

И тогда Игорь закричал вовсе не думанное им, само собою вырвавшееся, словно бы с исподу души:

– Пошто убили тату?! Пошто жжёте его?!

И пал на пол.

Никто не говорил тогда ему, что отец умер по злоумышлению. Но он с того самого крика был уверен в этом.

И только много спустя больший средь самых верных друзей Олега Святославича – боярин Пётр Ильинич утвердил Игоря в той тайной вере.

– Свели в могилу отца нашего, свет Олега Святославича, милостники Мономаховы, – ответил, не чинясь, на прямой вопрос Игоря. И добавил раздумчиво: – Пошто и сводить? Отец наш зла в сердце ни на кого не держал. Особливо на Мономаха. Простил ему перед Богом и зло его, и наветы, и облыжные письмена… Всё простил. Мне о том ведомо. Не то что зла – обиды не было в сердце Олега Святославича. Тих и чист душою был. Семьёю своей радый. Сынов-то сколь народилось! Ростить надо, научать жизни. Без распри с Мономахом жил. Толичко и поссорились мало, не по злу, по разумению в святом деле…

Об этой малой и последней распре отца с великим князем Игорь знал, но и подумать не мог, что из-за той ссоры так жестоко и подло поступит с отцом Мономах.

…Тогда переносили мощи святых Бориса и Глеба в новую церковь. Владимир Мономах настаивал, чтобы раки поставить посередь храма под шатром. Отец и дядя Давыд были тому противники. Строить храм начал ещё их отец – Святослав Ярославич, определив место захоронения великих святых, о чём поминал и в завещании перед смертью.

И хотя Давыд Святославич в том споре уже склонялся забыть волю покойного, Олег Святославич был непреклонен.

Не получилось согласия в том святом деле.

И тогда митрополит Никифор молвил:

– Вершите жребий. И – как Господь укажет!

Выпал жребий Олега Святославича.

И рады были тому люди. Шли к руке князя Олега и к столу его. И митрополит, и епископы, князья и бояре, и сам Мономах был на обеде у Олега Святославича.

Много пили на пиру, а доле говорили. Славили князя, вспоминали давние полцы² его – скитания по белому свету. Горькие обиды, выпавшие на юные годы. Страсти и мытарства юного княжича, лишённого отчины. Но главным в тех искренних толковинах и заздравиях было одно – не озлобился душою Олег Святославич. Рад миру на Руси не токмо меж княжеской родовой, но и с Великим полем – соседями и сродниками.

Мономах в том углядел вражду себе. Сердцем на пиру был хмур, лицом улыбчив. Слушал пьяную балаболу, сам поднимал чашу за брата, но и знал: что у трезвого гостя на уме, то у пьяного на языке. Выходило на пиру, что вопреки его самолюбию подымает хмельная Русь князя Олега до великокняжеских почестей.

Но не испортил пира Мономах, поднялся над столом с пенным кубком в руке, мигом затихло застолье, а он, обведя каждого трезвым взором и оборотясь грудь о грудь к Олегу Святославичу, произнёс высокое заздравие ему. Выпил до дна, ахнул кубок об пол и обнял брата вохлест, целуя в губы.

Грянул пир в одно великое горло: «Ура-а! Любо! Любо!»

Вот он какой, Руси великий князь – Мономах! Душою великий!

Шли со здравием к Мономаху, славили и величали его.

Подошёл и Пётр Ильинич:

– Спаси тебя Бог, Владимир Всеволодович! Любо Руси, когда оба вы два!

Побратался Пётр Ильинич с великим князем и, припадая лицом к плечу его, услышал тайно сказанное:

– Два медведя в одной берлоге не живут…

Отпрянул, глянув в лицо Владимира Всеволодовича. Не ослышался ли? Тот глядел впряка³ хмельно и весело:

– Люб ты мне, боярин… И князь твой люб…

Однако не ослышался Пётр Ильинич, было это: «Два медведя в одной берлоге не живут…»

О том и рассказал Игорю много спустя в одном из походов.

Давно уже не было на свете отца, никто боле и не помнил о их последней малой ссоре с Мономахом, по-дружески решённой, давно уже никто не позволял укорить Игоря облыжной славою отца, а тем паче притеснять и даже бить боем, как это случалось в раннем детстве. Ушёл, забылся с возмужанием сына подлый навет на отца, но Игорь-то знал: всё ещё жива кривда в сословиях недругов их рода, в писаниях Мономаховых верников⁴, благословлённых его духовниками.

И, чего горше, привычкою стало в княжеском Мономаховом гнезде винить во всех бедах гнездо Олегово.

– Не так живёт княжеская Русь, – сказал тогда Пётр Ильинич. – Не так! По правде жить надо!

Этого и хотел Игорь. Коли ложью пятнается прошлое – в будущее бедой прорастёт. И об этом знала простолюдная Русь, как могла хранила и оберегала правду о прожитых стародавних временах.