Великий карбункул

Натаниэль Готорн. Великий карбункул

(Тайна Белых гор)

В давно минувшие времена на скалистом склоне одной из Хрустальных гор

расположились как-то вечерней порой несколько путников, решивших отдохнуть

после изнурительных и бесплодных поисков Великого карбункула. Они не были ни

друзьями, ни товарищами по общему делу - каждого из них, если не считать

одну юную чету, привело сюда страстное себялюбивое стремление найти этот

чудесный камень. И все же, по-видимому, они считали себя связанными узами

братства, так как совместными усилиями сложили из веток грубое подобие

шалаша и развели огромный костер из обломков сосен, увлеченных вниз по

течению бурным Амонусаком, на пологом берегу которого они намеревались

провести ночь. Пожалуй, лишь один из путников был настолько одержим

всепоглощающей страстью к поискам, что, чуждый всем естественным чувствам, не выказал ни малейших признаков радости, увидев в этом глухом и пустынном

месте, куда они забрели, человеческие лица. Огромное безлюдное пространство

отделяло их от ближайшего поселения, а не больше чем в миле над их головами

проходила та суровая граница, где горы сбрасывают косматый покров леса и

вершины их либо кутаются в облака, либо, обнаженные, четко вырисовываются

высоко в небе. Рев Амонусака показался бы невыносимым одинокому страннику, случись ему подслушать беседу горного потока с ветром.

Путешественники обменялись радушными приветствиями и пригласили друг

друга в шалаш, где все были хозяевами и каждый гостем всех остальных.

Выложив каждый свои припасы на плоскую скалу, они принялись за общую

трапезу, к концу которой почувствовали себя добрыми друзьями, хотя это

сознание омрачалось предчувствием того, что наутро, возобновив поиски

Великого карбункула, они снова станут чужими друг другу. Семеро мужчин и

одна молодая женщина сидели рядом, греясь у костра, который пылающей стеной

вырастал у входа в шалаш. Неверный отблеск пламени освещал несхожие и

разноликие фигуры собравшихся, которые в пляшущих бликах огня казались

карикатурами на самих себя, и, глядя друг на друга, путники единодушно

пришли к заключению, что более странное общество никогда еще не собиралось

ни в городе, ни в глуши, ни в горах, ни на равнинах.

Старший из них, человек лет шестидесяти, высокий и сухощавый, с

обветренным лицом, был закутан в шкуры диких зверей, обличью которых он, должно быть, подражал, поскольку олени, волки и медведи давно уже стали

самыми близкими его друзьями. По рассказам индейцев, это был один из тех

несчастных, в которых Великий карбункул породил с самой ранней юности своего

рода безумие и для кого единственным смыслом жизни стали исступленные поиски

этого камня. Все, кому пришлось побывать в этих краях, называли его

Искателем, и настоящего имени его никто не знал. Никто уже не мог вспомнить, когда он принялся разыскивать драгоценность, и в долине Сако даже сложили

легенду о том, что за свою неутолимую страсть он осужден вечно скитаться в

горах в поисках Великого карбункула, встречая каждый восход солнца

лихорадочной надеждой, а каждый закат - безутешным отчаянием. Рядом со

злополучным Искателем сидел пожилой человечек в шляпе с высокой тульей, несколько напоминавшей тигель. Это был некий доктор Какафодель из далеких

заморских стран, который за время своих занятий химией и алхимией иссох и

прокоптился, как мумия, потому что ни на минуту не отходил от горна, вдыхая

вредоносные пары. Трудно сказать, справедливо или нет, но про него говорили, что в начале своих исследований он, выпустив из собственного тела самую

драгоценную часть своей крови, израсходовал ее вместе с другими неоценимыми

ингредиентами на один неудавшийся опыт и с тех пор навсегда потерял

здоровье. Третьим был господин Икебод Пигснорт - богатый купец и член

бостонского городского управления, старейшина церкви знаменитого мистера

Нортона. Враги мистера Пигснорта распространяли о нем нелепые слухи, утверждая, будто он любил после утренней и вечерней молитвы, раздевшись

донага, часами валяться в груде шиллингов с изображением сосны - первых

серебряных денег в Массачусетсе. Имени четвертого, о ком нам следует

сказать, никто из присутствующих не знал, и он отличался главным образом

желчной усмешкой, все время кривившей его худое лицо, да огромными очками, благодаря которым все окружающее воспринималось этим джентльменом в

искаженном, утратившем естественные краски виде. Имя пятого тоже осталось

неизвестным, и это тем более досадно, что, как выяснилось, он был поэтом.

Глаза у него сияли, но сам он казался весьма заморенным, что, впрочем, являлось более чем понятным, принимая во внимание его обычный рацион, состоявший, по утверждению некоторых, из туманов, утренней мглы и клочка

первой попавшейся тучки, иногда сдобренной приправой из лунного света, если

его удавалось раздобыть. Немудрено, что его поэтические излияния изрядно

отдавали всеми этими деликатесами. Шестым был сидевший в стороне от

остальных молодой человек с надменным лицом, в украшенной перьями шляпе, которую он не пожелал снять, хотя здесь были люди постарше его; в света